Последняя ласка
Миниатюра / Читателей: 21
Инфо

Книга прозы.
         Городок.

Последняя ласка.

  В этот год тепло не уходило долго, долго,- медлило, будто любовник, который, прощаясь, всё не решается разжать объятия, оставить любимое беззащитным, открытым всем ветрам, холодам и печалям. У него, у тепла, недоставало сил представить, как безжалостный вихрь сорвёт с цветов и деревьев невесомые пестрые тряпочки лепестков и листьев...
  И всё время было тихо... и дивно... И август миновал давно, и сентябрь, с обычной для этой поры прозрачной прохладой, подошёл к концу, и ознобный октябрь уже ступил на порог, а георгины, астры и хризантемы цвели так, словно благоухало щедрое лето в зените, цветочные стебли всякое утро выбрасывали в изобилии всё новые крепкие кулачки бутонов, напоминающие младенческие.
   В полдень стояли ленивый мягкий зной и нега. Над цветами, над их роскошными головками бунчали и вились сытые тяжёлые пчёлы и шмели, и непуганые пёстрые бабочки медленно перепархивая с цветка на цветок, трепетали робкими крылышками, их дрожание завораживало, навевало сон.
   Она подолгу сидела теперь на старой скамеечке в палисаднике, не могла оторвать взгляда от яркой картины, испытывая безмятежность и покой, неведомые прежде. Две красоты - земная и небесная, услаждали взгляд и душу.
    Женщина не заметила, когда время согнуло крепкую прежде спину и снова сделало её маленькой, какой она была когда-то. И скамеечка тоже, вероятно, пропустила момент, когда потемнела, покривилась и ссохлась. Зато хорошо помнила ту, которая на ней сидела, - помнила звонкоголосой и розовощёкой, с ясными карими глазами и милой улыбкой. Она тогда очень любила петь и пела почти всегда, - когда обрабатывала огородные гряды, когда полола траву, поила водой растения и делала ещё тысячу других мелких и необходимых для жизни дел. Дел было много, жизнь была трудна, а песня отрадна, искренна и беззаботна.
  Она всегда любила цветы, и те росли здесь во множестве, всякий год разные. На маленьком лоскутике земли, отвоёванном по краю у огурцов, помидоров и капусты, росли они плотно и в то же время удивительно пышно и свободно. Расцветали ярусами: внизу мелочь маргариток, анютиных глазок, бархатцев, бальзаминов, - красота их была скромна, застенчива и непритязательна, но, распускаясь во множестве, они образовывали целые пушистые куртины, трогательные в своей простоте, над которыми царственно возносили крупные и яркие соцветия астры, гладиолусы и георгины. Пионы с их медовой растрепанной прелестью всегда цвели отдельно, в специально сколоченной для этого вольере из тонких деревянных палочек, капризно разбрасывая стебли во все стороны и напоминая роскошный букет в грубой деревенской вазе.
   ...Цветы вбирали в себя её взгляд целиком, без остатка. Ей чудилось, что душа, как Дюймовочка, давно выпрыгнула из старой своей оболочки, забралась в это спутанное буйство и бродит там, среди травы, стеблей и листьев, тянется на цыпочках к кудрявым цветочным шапкам, и крылья бабочек, реющих над ними, овевают прохладой лицо и раздувают волосы. Когда удавалось оторвать взгляд от цветов, его немедленно вбирало в себя небо, - золотой солнечный ливень или розовые облака в лазури.
   Ни одно живое существо не могло разделить её созерцаний. Живущая рядом племянница, по маковку загруженная школой, детьми, бесконечными домашними хлопотами и заботами, нечасто выкраивала минуту посидеть рядом в этом цветущем раю. Но и тогда, когда она сидела рядом, взгляд её и душа оставались вовне, у неё просто ещё было слишком много сил, чтобы не погружаться, смотреть снаружи. Обыденность, как пошлый надувной круг, мешала уйти в глубину. И только кошки, беззаботно играя на освобождённых от растений грядах и кучах высыхающей картофельной ботвы, были преданны старухе до конца. Кошки все время были тут, с нею, по временам бросали игры, подходили и усаживались на перила крылечка, смотрели узкими зелёными глазами на неё, на солнце, на цветы, но глаза зверей были непроницаемо темны, и в них не отражалось ничего.
   Душа её была свободна и одинока. О чём-то она думала, что-то вспоминала, но картины проплывали перед внутренним взором легко, не останавливаясь, сменяли одна другую, -так плывут, возникая из бездны и возвращаясь в неё, облака. Псалмы сами с легкостью ложились в уста, и она шептала их, даже не отдавая в этом отчёта.
   “Вся высоты Твоя и волны Твоя на мне преидоша“...
   Чудная ласка слов и позднего сентябрьского тепла  словно были волшебным образом принесены ей в дар как величайшая милость и щедрость,- и небывалая, самозабвенная роскошь бесстрашного цветения перед неумолимым ликом смерти много говорили всему её существу помимо слов, напрямую. Любимая и добрая земля, белый свет отдавали ей эту прощальную радость. Может быть, с нею она и уйдёт, и, закрывая глаза, всё будет видеть яркие головки цветов, синеву и белые, как пух, облака. И хорошо, и слава Богу.
   Она не увидит сияющую красоту мёртвой, когда та, поверженная первым инеем, почернеет и падёт, вмиг утратив все краски, на землю, которая её питала, и смешается с нею, и сама станет землёю.

© LikaL, 30.09.2018. Свидетельство о публикации: 10050-164892/300918

Комментарии (11)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
11
LikaL01.10.2018 21:14
Ответить

спасибо!

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...