Нина
Проза / Рассказ / Читателей: 21
Инфо

-Нина! Нин! Дай покурить! Последняя папироса осталась, слышишь, Нин…

Нина открыла глаза, и комната тут же закружилась перед ней, как юла - сначала быстро, потом понемногу стала замедляться и наконец, остановившись, плюхнулась на бок. «Сколько же времени?» - рассеянно подумала Нина, и тут же часы, словно услышав ее вопрос, услужливо пробили пять раз, а в ответ с кухни, словно разбуженный сторожевой пес, грозно зарычал старый круглобокий холодильник.

Когда Нина села, свесив бледные и сухие, почти бумажные, ноги с высокой кровати, комната угрожающе качнулась. Нина уперлась руками в перину, восстанавливая равновесие. Заспанный и помятый рассвет недовольно смотрел сквозь мутноватые окна. Многочисленные коврики, половички, покрывала и плюшевые скатерти еще уютно дремали на своих местах. Нина собралась было снова лечь, но, помедлив, сказала самой себе: «А чего валяться? Все равно не уснешь». Осторожно, неловко хватаясь за постель, она сползла с кровати и, поежившись от холода, начала одеваться: отдуваясь, натянула вытертые панталоны, бесформенные колготки в рубчик, старые мужские рейтузы, толстые, самолично связанные шерстяные носки. Затем стащила с себя полинялую ночнушку, сняла со спинки кровати застиранный бюстгальтер на резинке и, с трудом подняв руки, натянула его на себя. Сверху надела сорочку с синтетическими кружевами, безразмерную фланелевую рубашку, давным-давно отданную кем-то на память об умершем муже, и теплую телогрейку мехом вовнутрь. И наконец, сунув ноги в обрезанные валенки, отправилась в уборную. Через несколько минут, умывшись ледяной водой, запасенной в многочисленных емкостях «на всякий случай», она зашла на кухню.

«Доброе утро, мои дорогие!» - обратилась она к пестрым фотографиям внуков и правнуков, приколотым булавками над столом вперемешку с позолоченными картонными иконками. На мгновение Нине показалось, что откуда-то донеслись детские голоса. Прислушиваясь, она замерла посреди кухни. Неясные, словно размытые, воспоминания качнулись в голове, погружая ее в странное оцепенение. Она парила в странной бархатистой пустоте до тех пор, пока часы в комнате нехотя не выдавили из себя один удар. Нина встрепенулась и излишне суетливо, словно пытаясь скрыть от кого-то свое недавнее отсутствие, задвигалась по кухне. Есть в такую рань совершенно не хотелось, но она все же зажгла плиту и поставила на нее желтый эмалированный чайник. Вода быстро закипела, и смешавшись с крепкой позавчерашней заваркой, превратилась в утренний чай. Боясь обжечься, Нина громко прихлебывала из бледной толстостенной чашки с золотистым ободком и вдруг воскликнула:

- Да ко мне же Коля сегодня приходил!

И она мгновенно вспомнила лицо мужа, совсем молодое, но как будто очень уставшее, почти изможденное. Он ведь что-то говорил ей… Нет, он что-то просил!

Уже больше двадцати лет как Николая не было на свете, но он все равно нет-нет, да и приходил к своей Нине в пугливом, предутреннем сне, и всегда с какой-нибудь просьбой. То жаловался, что мерзнут ноги, то вдруг сетовал на то, что в гости сходить не в чем – костюм совсем износился, а сегодня вот сигарет просил. Нина всегда относилась к его просьбам очень серьезно: на похоронах соседа подложила в гроб толстые носки из грубой шерсти – передай Коле. Кладбищенскому попрошайке сунула почти новые, купленные в комиссионке, брюки и синтетическую рубашку.

А теперь с нетерпением ждала, когда откроется магазин и можно будет сходить за сигаретами.

Около девяти утра, задремавшую было на диване Нину, разбудил резкий телефонный звонок.

- Привет, мамочка. Ну как ты сегодня? Как давление, мерила уже?

Традиционный утренний звонок дочери. Стандартные вопросы, заданные с той интонацией, с какой говорят с беспомощным и капризным ребенком, которого ни в коем случае нельзя огорчать. Дочку тяготил этот каждодневный ритуал, необходимость из раза в раз спрашивать об одном и том же и слушать одно и то же в ответ. Разговоры с матерью давно уже превратились в подобие медицинского обхода, в неизбежное выслушивание бесконечных жалоб на здоровье или скуку, или, что еще хуже, «свежих» новостей из жизни ее старух-соседок. От всего этого хотелось бежать, но чаще – плакать. От жалости, от понимания того, какой безрадостной и тусклой стала жизнь мамы, от осознания, как жестока старость.

Ольга приготовилась выслушать то, что уже знала наперед, чтобы после с облегчением положить трубку до следующего, еще более важного, вечернего разговора, когда придется рассказывать о «своих новостях», но вместо привычных жалоб услышала:

-Послушай-ка, сегодня же отцу твоему двадцать три года.

Это значило, что сегодня исполнялось двадцать три года со дня его смерти.

-Да, мамочка, я помню. - соврала Ольга. И тут же торопливо и виновато добавила:

- Мы к тебе сегодня заедем после работы, помянем папу.

Для Нины, вот уже много лет, это были самые желанные слова. Они означали, что сегодня вечером у нее будет непривычно шумно и людно. Приедет Ольга и, может быть, Ира, ее единственная живущая поблизости внучка, и может быть, она даже приедет вместе с детьми. Правнуков Нина любила сильнее обеих своих дочерей и всех внуков вместе взятых. Она с умилением смотрела на их шумные игры, едва понимая, о чем они говорят между собой. Эти дети казались ей воплощением какой-то недосягаемой, почти божественной красоты, чистоты и ума. Когда они, крича и хохоча, проносились мимо, ей всегда хотелось поймать кого-нибудь из них за руку, притянуть к себе и расцеловать. Но если ей это и удавалось, то лишь на мгновение – дети ловко выкручивались из слишком настойчивых и крепких объятий и брезгливо терли щеки рукавом, если она успевала к ним прикоснуться.

Ожидание прихода гостей придало Нине бодрости, сонливость исчезла, и она тут же засобиралась в магазин - нужно было готовить угощение. Сняв домашние валенки, Нина затолкала ноги в разношенные чуни с вытертой меховой оторочкой и, накинув сверху старый, лоснящийся жакет, в котором еще когда-то давно ходила на работу, вышла из дома.

Каждый раз, видя мать в этом наряде, Ольга начинала злиться:

-Мама, ну почему ты ходишь на улицу в таком виде? У тебя разве нет приличной одежды?

Одежда у Нины была. Два старых лакированных шкафа ломились от тряпья. На вешалках теснились крепдешиновые, кримпленовые и ситцевые платья всевозможных расцветок, скучные юбки из плотных костюмных тканей, старомодные вязанные кофты, колючие к телу свитера и нелепые атласные блузки. На полках плотными стопками лежало нетронутое белье с пожелтевшими от времени бумажными бирками. Но Нина редко заглядывала сюда. Вся необходимая ей одежда, неопрятными грудами всегда висела на стульях, на спинках дивана и кровати.

- Мама, ну нельзя так ходить, ты понимаешь? Неужели тебе не стыдно? Я же недавно подарила тебе хороший спортивный костюм. Не хочешь надевать платья, так ходи хотя бы в нем. Где он вообще?

Но приличный костюм лежал где-то не распакованный, среди прочих ни разу «не надёванных», как говорила Нина, вещей.

-Да кто на меня, старуху, смотрит? – махнув рукой, всегда отвечала она.

-Да все смотрят! Все! Мне стыдно, что моя мать ходит черт знает в чем!» - все больше горячилась Ольга.

- Ну успокойся пожалуйста, Оленька! – миролюбиво говорила Нина и в сотый раз обещала одеваться прилично. А на следующий день снова выходила во двор в своем любимом немыслимом наряде.

Возможно, в этом был какой-то особый, ей одной понятный протест против собственного бессилия и полной зависимости от дочери. Может быть, она как ребенок, желая привлечь к себе внимание близких и вызвать у них хоть какие-нибудь живые эмоции, назло им делала по-своему? Или просто то самое старческое бессилие действительно взяло над ней верх, обрекая ее на полнейшее равнодушие даже к самой себе. Наверное, именно в этот момент женщина и становится старухой…

Вечер приближался. Нина с трудом разложила стол, за которым всем предстояло предаваться воспоминаниям о Коленьке - человеке, которого, кроме нее и дочери, по правде сказать, уже мало кто помнил. Ира, еще заставшая деда живым, сохранила в памяти лишь разрозненные кусочки давно рассыпавшейся картинки, такие крохотные, что их даже сложно было облечь в слова, ведь любые из них, будто отцовская рубашка на годовалом ребенке, всегда будут слишком велики и значительны для этих невесомых и абстрактных воспоминаний. Но даже они обязательно должны были прозвучать сегодня за столом, как звучали и год, и два, и пять лет назад.

Все знали, что за вечер им сегодня предстоит, и только одна Нина ждала его с искренним нетерпением, предвкушая удовольствие от заезженных, как старая пленка, долгих семейных разговоров

Все гости приехали одновременно. Завалились шумной, суетливой толпой, раскидав по прихожей обувь. И квартира, всегда казавшаяся тесной и захламленной, наполнившись людьми, вдруг сразу сделалась просторнее и светлее. Нина счастливо улыбалась, глядя на близких, не замечая того, что Ира попыталась избежать поцелуя, Ольга с раздражением осматривает ее бессменный наряд, а дети, проигнорировав слова матери: «Поздоровайтесь с бабушкой!», с порога ринулись к пакету с «дежурными» игрушками, призванными отвлекать их от лазания по пыльным углам.

Когда все наконец уселись за стол, Нина потянулась за узкогорлой прозрачной бутылкой, стоящей посередине.

- Ну, давайте помянем Колю, вашего отца и деда. – излишне торжественно произнесла она.

- Бабуль, я пить не буду! - резко сказала Ира.

- Ну как же? Помянуть надо, – твердо ответила Нина и наклонила бутылку над ее рюмкой.

- Мама, поминать не обязательно водкой. Ты же знаешь, мы ее не пьем. Я тоже не буду.

- Да как же это? – растерянно глядя на дочь и внучку проговорила Нина. – Так положено.

- Кем положено? – не сдержалась Ира.

Нина и сама не знала кем, когда и почему, но знала твердо, что поминать покойника нужно только так и никак иначе.

- Мамочка, не сердись. Тебе и самой этого не надо бы, а то давление опять подскочит. Давай чайку лучше? Я поставлю.

Ольга встала из-за стола и торопливо вышла на кухню. Нина закрыла бутылку и поставила ее на место. Она чувствовала, что что-то сделала не так, но не понимала, что именно рассердило дочь и внучку. Она всего лишь хотела сделать так, как знала…

Чтобы немного разрядить обстановку, она заговорила:

-А ведь Коля сегодня приходил ко мне.

И не заметив страдания в глазах внучки продолжала:

- Пришел утром и говорит: «Нин, дай покурить. Страсть как курить хочется, а нечего». Давно не был, а сегодня вот пришел, на годину свою…

- Бабуль, ну и что? Это просто сон. Ты, наверное, когда спать ложилась, деда вспомнила, вот он тебе и приснился.

Нина растерянно посмотрела на Иру. Она не могла взять в толк, как ее умница внучка не может понять очевидного.

- Да как же? Приходил. Именно, что приходил. Курева просил.

Ира вздохнула, и многозначительно посмотрела на мать, которая расставляла по столу чашки. В ответ Ольга покачала головой, прося дочь остановиться, но та, словно не заметив, продолжала:

-Ну хорошо, допустим, дед приходил. А как ему теперь сигареты передать?

- Ну как. Купила я уже три пачки и отдала ханурику какому-то у входа.

- О боже, бабуль! Неужели ты в это веришь? – скривившись, спросила Ира.

Что значит «веришь» или «не веришь»? Все это было настолько очевидным и привычным для Нины, что никогда не вызывало ни сомнений, ни вопросов. Разве может быть как-то иначе?

- Курят только глупые дураки! – вдруг категорично отрезал Миша, четырехлетний сын Иры.

От этих слов всем почему-то сделалось неловко. В другой обстановке они вызвали бы улыбку и умиление, но сейчас прозвучали не по-детски грубо и неуместно.

Чай пили в напряженном молчании, иногда отвлекаясь на разговоры с детьми или обмениваясь ничего не значащими новостями.

Вымыв посуду и скомкано попрощавшись, гости уехали, оставив вместо себя разбросанные по полу крошки и игрушки. Стоило двери закрыться, как квартира вновь по-старушечьи сгорбилась, затихла и словно потухла.

Нина села на диван и долго рассматривала свои руки, безвольно лежащие на коленях, и как будто не узнавала их. Затем, с усилием поднявшись на ноги, открыла книжный шкаф и достала с полки альбом. Она неторопливо листала страницы, на которых застыли черно-белые лица маленьких Оленьки и Верочки – ее старшей дочери, там были Нинины сестры и братья, племянники и друзья, многих из которых давно уже нет на свете. А в самом конце альбома была вклеена большая фотография хохочущей Ирочки. Она сидела на плечах у деда, Коля широко улыбался, придерживая внучку за ноги.

Нина проснулась от запаха сигаретного дыма. Едва уловимый, но настойчивый, он поднимался из ниоткуда тоненькой, едва заметной струйкой. Проехавшая под окном машина осветила комнату широкими белыми полосами. Одна из них, словно ладонью, стерла с окна темноту, и Нина увидела возле него Колю. Он подмигнул ей, и красный огонек его сигареты плавно слился с габаритными огнями удаляющейся машины.

© Мария Шелухина, 22.01.2018. Свидетельство о публикации: 10050-156968/220118

Комментарии (15)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
11
Ответить
Светлана Владимировна, спасибо! Времени бы еще чуточку побольше, я бы дописала все недоделанное и за новое взялась :)
12
LikaL23.01.2018 23:26
Ответить

очень плотная, добротная проза, Маша.
чрезвычайно верные психологические наблюдения, точные, за этим периодом жизни человечьей… когда общепринятые представления теряют власть над человеком, он просто следует своей внутренней логике, для остальных часто и нпонятной, и дикой… Требуется большая широта души, чтобы общаться со стариками, большая любовь и благородство, — гораздо бОльшие, чем наша обыденная каждодневная привычная любовь… Понимаешь все это только часто поздно, непоправимо поздно.

13
Ответить
LikaL,  Спасибо, Ира! Старость сложнее детства, с любой точки зрения, как ни крути. Даже беспомощность детей и стариков поразительно полярна, хотя и зовется одним словом.
Последний раз редактировал Мария Шелухина 24.01.2018 00:06
14
Ответить

Отличный рассказ, Мария!

15
Ответить
Бурель Любовь,  спасибо!
Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...