Пирог с черёмухой
Проза / Рассказ / Читателей: 22
Инфо

Поезд прибывал днем, в самый разгар жары. Изнывая от духоты и волнения, я стояла в проходе, глядя в грязное окно. За поездом лениво плыла выгоревшая на солнце степь. Изредка на горизонте появлялись чёрные аисты нефтекачалок, деловито опускающие свои клювы в землю и тут же вынимающие их обратно. В лицо дышал раскаленный душистый воздух, в котором чувствовался привкус полыни и чабреца, горячей земли, пыли и меда.
“Все как всегда,“- думала я. Но почему-то от этой привычности сдавливало горло, и в груди было больно от счастья. Как же я люблю все это! Вот бы выйти прямо здесь, посреди степи, и не встречаться с дедом. Каким он стал за этот год? Как и о чем мне говорить с ним весь предстоящий месяц? Что стало с домом? С дачей?

Остановите поезд! Я выйду!

Поезд, словно прочел мои мысли, и начал замедляться. Он яростно скрипел и качался на стрелках. Пути под ним множились и разбегались, напоминая ветви давно высохшего дерева.  
Вскоре показался низкий перрон и невзрачное, бледно-желтое здание одноэтажного вокзала. Рывками, с плохо сдерживаемым раздражением, поезд наконец затормозил, я схватила свою бесформенную сумку и заспешила в тамбур. Проводница открыла дверь для меня одной. На перроне - никого.  Лишь метрах в тридцати, около входа в вокзал, стоял мой дед, совершенно седой и совершенно коричневый от загара.
Я с трудрм выволокла из вагона сумку и, таща ее за собой, как бурлак гружёную расшиву, зашагала к нему.  
- Привет, деда, - запыхавшись, поздоровалась я. Я старалась говорить как можно более непринужденно, но не уверена, что у меня это получилось.
- Добрый день, - бесцветным тоном ответил дед, глядя мне за спину, на уже отходивший от перрона поезд.
Мы не обнялись.
Дед затушил окурок и молча взял одну ручку моей сумки.
Домой мы шли молча.
Было тяжело, неудобно и жарко.
Наверное, в такие минуты любой на моем месте чувствовал бы обиду, разочарование или, хотя бы, удивление из-за столь прохладной встречи, но я уже давно не удивлялась дедушкиной неприветливости и равнодушию. Со мной и с мамой он всегда был таким. Менялся он только с бабушкой и папой. Их дед любил. Особенно бабушку...
Я видела, как тепло он улыбался ей, приходя с работы, каким мягким становился его голос, когда они разговаривали, как сильно и неподдельно он беспокоился, если ей вдруг становилось плохо. У бабушки был диабет. Иногда после укола у нее подскакивал инсулин, и тогда ей нужно было срочно съесть что-то сладкое. Почему-то всегда эти приступы случалось на улице, и она начинала судорожно искать в сумке конфеты - расплавленные карамельки в вощеных обертках - “Барбарис“, “Дюшес“- мои любимые...  
Я таскала конфеты у нее из сумки.
Мне порой очень хотелось сладкого, а раздобыть его больше было негде.
Потом, дома, дед ругал меня, называя то выродком, то придурком.
Бабушка, придя в себя, присоединялась к нему. И я становилась гадиной и неблагодарной свиньей.
Пока они кричали, краснея лицами и шеями, я все думала: “Как я, такая добрая и хорошая девочка, могу быть всеми этими словами сразу?“

Наконец мы подошли к дому - двухэтажному бледно-розовому зданию послевоенной постройки на восемь квартир. Войдя в подъезд, я сразу почувствовала знакомый запах.
Пирог с черемухой! Черт бы его побрал! На вкус, как перемолотые хрящи с сахаром. Жуешь, и постоянно тянет отплеваться и прополоскать рот.
Но бабушка готовила его на каждый мой приезд с поистине маниакальным упорством, хотя отлично знала, что я его ненавижу. С торжеством и злорадством она наблюдала, как я глотаю куски ее пирога, и раз за разом повторяла:
- Однажды ты поймешь, что это вкусно, и тогда ты - полюбишь!

Я никогда его не полюблю!
Я никогда не повзрослею!

Со временем пирог с черемухой стал чем-то вроде теста на взрослость, пусть бабушка никогда и не говорила об этом напрямую. А еще он был символом ее власти надо мной. Стоило мне покориться, проглотить хоть кусочек, и бабушка становилась полноправной моей хозяйкой на ближайшие два месяца.

Сейчас пирог снова ждал меня на столе. Я знала это, хотя печеным в квартире совсем не пахло. Теперь здесь чувствовались запахи сырого сквозняка, какого-то чистящего средства, въевшегося в старую сантехнику, и еще, кажется, мела.  
Дед молча закрыл дверь, надел тапочки и ушел в гостиную, оставив меня наедине с сумкой, которая, словно верный пес, лежала у моих ног.

Я осмотрелась: все по-прежнему, разве что стало не так чисто, как раньше.

Бабушка мыла пол ежедневно.
А может быть, это  только я его ежедневно мыла?
Может быть, это тоже было лишь проверкой моей покорности?
- Прежде, чем пойдешь гулять, ты обязана вымыть пол.
Я не спорила. Передо мной появлялось красное ведро, полное ледяной воды, а рядом, с торжеством приземлялась и  тряпка.
И я мыла.
Только всегда неправильно.
Мне не хватало длины руки и роста, чтобы дотянуться до плинтуса под кроватью, не хватало сил отжать тряпку...
Мне не хватало ума запомнить, что нельзя мыть пол, ползая на коленях! Что нельзя, ни в коем случае нельзя, водить тряпкой поперек выпуклых коричневых досок, только вдоль, неужели это так трудно запомнить?! Как я, такая, вообще могла родиться у моего отца? Это все мамина дурная наследственность.  Все она...

Да, теперь в доме было уже не так чисто, как прежде. Ну ничего, сейчас я съем пирога и все вымою...

Я вошла в кухню.
На табуретке у окна, в своем любимом, выцветшем, но всегда абсолютно чистом фартуке, устало сложив руки на коленях, сидела бабушка, а рядом на столе стоял пирог.
- Внука моя приехала! - улыбаясь. пропела она своим зычным учительским голосом.

Меня отбросило назад в прихожую. Сердце билось где-то в горле, в голове стучало, дышать было невозможно.

Дед читал в кресле, стоявшем напротив входа. Услышав резкий звук, он поднял на меня глаза из-за книги и тут же снова углубился в чтение.

- Деда, - сдавленным голосом тихо позвала я. Видимо, слишком тихо - он меня не услышал.

- Не пугай его, у него же сердце , - бабушка уже стояла рядом со мной.
Я застыла. Наверное, самым естественным сейчас было бы кричать от ужаса, но я не могла ни пошевелиться, ни издать ни малейшего звука.
А бабушка, словно не замечая моего состояния, бесшумно прошла мимо и остановилась у двери в гостиную. Прислонившись к косяку, она долго смотрела на деда, а потом тихо сказала:
- Он ничего не знает.
- Разве он тебя не видит? - просипела я.
- Нет, говорю же. Не видит, не слышит, не догадывается.

Услышав мои слова, дед отложил книгу в сторону, и странно, одновременно и с осуждением, и с жалостью, взглянул на меня. Прямо сквозь бабушку.
- Я в огород. Полить там надо, - рассеянно произнес он, как будто самому себе, встал и двинулся в коридор. Он шел прямо на нее. Сейчас он ее задет, почувствует. Но нет, ничего не произошло.
Я вжалась в стену, пропуская его к выходу.
Сейчас он уйдет, и мы останемся вдвоем...С ней. С кем?
- Можно я с тобой? - я попыталась спастись, но дверь уже захлопнулась.

Как кролик на питона, я подняла глаза на бабушку. Она стояла все там же, улыбаясь мне.
- Пойдем, отдохни с дороги, - позвала она в гостиную.

Пирог с черемухой остался позади.

Бабушка села в кресло. Я - напротив, на диван. На тот самый, где год назад она умерла. Бабушка тогда сбежала из больницы.
У нее отказали почки, и с печенью, кажется, тоже что-то было.
Дед вызвал папу попрощаться.
Папа приехал.
Бабушка не узнала его.
Он неделю ходил к ней, но так и уехал, не простившись.
Так он говорил потом, рыдая у мамы на плече.

Папа уехал. А через несколько дней бабушка пришла домой. В больничной сорочке и босиком. Легла на диван и умерла - дома.

- Тебе отдали мои часики? - бабушка заговорила неожиданно. - А мою шубу? Скажи матери, чтобы перешила ее тебе. Поняла? Хороший же мутон, а ты вечно не пойми в чем.

Я машинально кивнула, хотя, кажется, не совсем поняла, что она сказала.

- А дУхи? ДУхи свои заберешь?

У меня не было здесь игрушек. Одна только кукла в синем бархатном платье, а еще несколько флакончиков духов.  Бабушка была учительницей, и духов, сервизов и ваз ей дарили много.
Мне достались ландыш, сирень, какие-то цветочные и еще безымянный пустой флакончик с крышкой, похожей на шляпку гриба.
Я называла их “мои дУхи“. Только дУхи и кукла Света - были моими в доме у бабушки. Их я получала всегда, не смотря ни на что.
Они были постоянно и совершенно моими.

Бабушка поставила передо мной знакомые пузырьки. В них давно уже не было духов, все они остались на моих пальцах, на шее и волосах куклы Светы, и на перилах балкона, где мы со Светой играли.

Я взяла флакончики в руки.
Мои “дУхи“... И сразу же почувствовала к этим стекляшкам острую, щемящую нежность, словно это были очень близкие мне люди. Мои друзья.

А Свету бабушка кому-то отдала, в тот год! когда решила, что мне уже хватит играть в куклы.

- Как ты? - не придумав ничего лучше, спросила я.
- Замечательно! Просто чудесно! - восторженно и с готовностью отозвалась бабушка. -  Я там всех своих диабетчиц встретила, ты представляешь!

Что значило это “там“ и где оно находится, я почему-то выяснять не решилась.
А диабетчиц я знала. Не всех, но многих. Это были бабушкины приятельницы по болезни. У нее еще были приятельницы-учительницы по школе, приятельницы по бане, приятельницы - соседки. Подруг не было.  Или просто я о них никогда не слышала.
Пережила бабушка только некоторых диабетчиц. Когда какая-нибудь из них умирала, бабушка становилась молчаливой и задумчивой.  Она часто вслух сравнивала умершую с собой: ее возраст, со своим, ее состояние со своим, ее болезни со своими. Если хоть в чем-то преимущество было на бабушкиной стороне, то она оживлялась и снова становилась собой.
А если у нее ухудшались анализы или между пальцами вдруг трескалась кожа и появлялись язвы, то бабушка становилась очень деятельной и многословной. С какой-то нелепой и пугающей торжественностью рассматривала она свои, всегда припухшие ноги, и громко раздавала указания: в чем ее хоронить, и где этот наряд лежит, что из ее вещей нужно будет отдать и кому, что можно будет взять мне на память “о нелюбимой бабке“. В такие дни она требовала от меня признаний то в нелюбви к ней, то в обожании, то в нашей с ней удивительной схожести.  
Наконец устав и насытившись всем этим, она затихала, уходила в себя, и переставала меня замечать. Казалось, ею попеременно управляли то страх, то покорность, то равнодушие, то едва сдерживаемая паника.

В такие дни я должна была быть рядом, когда она делала себе уколы в живот, я должна была обрабатывать ей язвы.
А еще я должна была стричь ей ногти.
Ногти диабетика: желтые, толстые, слоящиеся ногти на мертвенно белых сухих ногах. Зажав в руках ножницы, я вставала на колени возле дивана, где царственно восседала бабушка. Я готовилась, настраивалась, борясь с тошнотой, с отвращением, с обидой, с самой собой. В эти минуты я ненавидела бабушку. Все свое детство я мечтала спросить:
- А как ты делаешь это без меня?! Весной, осенью и зимой, когда меня нет рядом? Как ты, черт возьми, справляешься со своими ногами остальные 10 месяцев в году?

Мы молчали. И похоже, очень долго.  Солнце за окном отяжелело, стало краснеть и опускаться к земле.
Бабушка не спрашивала ни о папе, ни о маме, ни обо мне самой. Ее никогда это особенно не интересовало. Почему же должно заинтересовать сейчас, когда у нее все стало так хорошо? Когда ей стало так легко и не больно жить?
Жить?

- Мне пора, - вдруг тихо, но отчетливо произнесла бабушка, вставая.

Она провела меня в спальню и медленно, словно любуясь этим действием, сняла покрывало со своей кровати. Тут никто не умирал, и я не боялась здесь спать. Дедушкина стояла у другой стены, совсем рядом, но сейчас казалось, что она темнеет где-то очень-очень далеко.
Я легла в мягкую прохладную постель, и бабушка бережно укрыла меня одеялом.
Белье пахло ее духами - не болезнью.
Веки слипались, тяжелые, будто налитые свинцом. Но прежде, чем они закрылись, я успела увидеть, как бабушка открыла балконные двери. За ними нестерпимо ярко - белым, золотым и красным, горело солнце. Она коротко махнула мне и вышла на балкон.

© Мария Шелухина, 28.01.2018. Свидетельство о публикации: 10050-157212/280118

Комментарии (10)

Загрузка, подождите!
1
Нино Гвалия28.01.2018 21:10
Ответить

защемило… знакомые моменты..
прочла с интересом! отличная проза!

2
БИРЮЗА Л28.01.2018 21:11
Ответить
Прекрасный рассказ, спасибо. Мне моя бабушка в молодости снилась часто, теперь уже нет ++
3
Camilla28.01.2018 21:14
Ответить

Маш, тоже завтра)

4
OT VINTA28.01.2018 21:39
Ответить

БИРЮЗА Л :
Прекрасный рассказ, спасибо. Мне моя бабушка в молодости снилась часто, теперь уже нет ++

а кто снится? дедуЖКа ленин?

5
БИРЮЗА Л28.01.2018 22:09
Ответить
OT VINTA,  да нет, пропеллер Ваш…
6
Ответить
Нино Гвалия,  спасибо за прочтение!
7
Ответить
БИРЮЗА Л,  спасибо, что читаете.
8
Ответить
Camilla,  отдыхай, отдыхай :))))
9
Camilla29.01.2018 21:05
Ответить

Мария Шелухина, прочитала. Депрессивное такое. Многое знакомо, у мамы диабет, ей уже много лет, и иногда она тоже начинает сравнивать… Но как-то у нас лайтовее в семье, там все любят друг друга, кормят вкусненьким всегда, мамкины торты теперь печем мы с братом, вот только у них была и сердце сжимается от благодарности за тепло и свет моей семьи… А тут грустно все. Поправь слово «заденет». 
Хороша твоя проза, человеческая такая.

10
Ответить
Camilla,  ой, я пропустила твой коммент почему-то. Спасибо тебе большое!
Загрузка, подождите!
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...