Ведьма
Проза / Рассказ / Читателей: 20
Инфо

1
Вот уже несколько дней я жду одного: в нашей притихшей к ночи квартире зазвонит телефон, мама с тревогой взглянет на часы, поднесет трубку к уху и испуганно спросит: “Да?“, а спустя мгновение зарыдает в голос. А я не выбегу на этот звук, щурясь от яркого света, не брошусь к маме и не стану спрашивать: “Мамочка, что случилось? Что?“ Я буду неподвижно лежать в постели, и слушать, как тяжело ухает в груди сердце. Я буду притворяться спящей до тех пор, пока мама сама не войдет ко мне и, сев на пол возле кровати, не скажет сдавленно и хрипло:
- Доченька, дедушка умер. Нужно ехать. Собирайся.
И тогда я неловко вскочу, изображая испуг от внезапного пробуждения. Я буду щуриться и моргать, непонимающе глядя на маму. И мне обязательно нужно будет заплакать…
Каждый вечер я жду звонка, плача и шагов.
Как же я устала их ждать.

Мы едем по пустой пыльной дороге. Справа лес - густой, тёмный. Он наблюдает за нами, провожает тяжелым взглядом маленький круглобокий автобус. Этот взгляд всегда оказывается позади, словно автобус движется и не движется одновременно. Так часто бывает в моих снах: ты бежишь изо всех сил и не можешь сдвинуться с места. Но это не сон. Мы едем в набитом автобусе, я сижу между дедушкой и бабушкой, и обеими руками держусь за гладкий поручень соседнего кресла. Я ощущаю дедушкин запах: смесь сигарет и старого перегара - горький запах. Бабушка пахнет сладко и горячо.
Автобус останавливается, и люди, весело гомоня, выходят наружу немного размяться и освежиться. Дедушка тоже выходит, а я, прижимаясь к стеклу, наблюдаю за тем, как он быстро идет к лесу через сизый, укрытый вечерней сыростью луг. Лес равнодушно принимает его и устало закрывает глаза. Прежде, чем скрыться за деревьями, дед оборачивается. Он смотрит на меня - долго и печально. Автобус трогается. Дальше мы едем без него.

- Дедушка скоро умрет, - не поднимая глаз, говорю я Вике.
Я зачем-то проговорилась ей однажды о своей беде, и теперь уже не могу остановиться. Вика не выносит этих разговоров. Она боится, хоть и не хочет показывать, но я-то чувствую, меня не проведешь.
- Это. Просто. Сон! - она раздражается мгновенно, и оттого каждое слово произносит раздельно, с нажимом, как будто разговаривает с психом.
- Зачем ты так говоришь?! Ты же все знаешь! - я уже готова расплакаться от отчаяния.
- Прекрати! У тебя так крыша поедет! - кричит она. - Это просто совпадение, поняла? Ты ни в чем не виновата!
Зря она это сказала. Конечно, я виновата. А кто же еще? Я знаю, почему так вышло. Знаю.

2
Все началось той ночью, когда ко мне пришла Горынычева жена. Глупое, конечно, прозвище - Горыныч. Сейчас мы, наверняка, придумали бы что-нибудь другое - пообиднее и позлее, но тогда нам хватало и этого.
Высокий, худой как скелет и совсем лысый старик, он выходил во двор, вставал в тени на углу и злобно наблюдал за нашей неугомонной шайкой. Дразнить его было игрой, рискованной, глупой и обоюдно злой. Горыныч шипел и трясся от ненависти, осыпая нас проклятиями, а мы с диким гоготом и улюлюканьем проносились в опасной близости от него и его палки.
Мы играли в страх перед ним, хотя всерьез никто Горыныча никогда не боялся, как и того “настоящего“ сказочного змея, которого так легко было обмануть и одолеть первому встречному богатырю. Жёг города и пожирал людей он где-то там, далеко за сказкой, потому и в злодеяния его не очень-то верилось. Вот и с нашим Горынычем было так же.

Они с женой появились у нас недавно и поселились в квартире напротив. Дом наш маленький, двухэтажный, и все друг друга знают. Только Горынычи ни с кем общаться не захотели и про себя ничего никому не рассказывали. Но люди говорили про них всякое. Баба Маша с первого этажа слышала от кого-то, будто Горынычева жена - ведьма, что она травит скот, всего лишь пошептав что-то из-за забора и насылает на людей страшные болезни. А ещё, что она умеет превращаться в огромную черную свинью. Зимой такая свинья появилась в одной из соседних деревень. Она бегала по улице, пугая и сбивая людей с ног. Но один смелый человек поймал свинью и отрезал кусочек уха. А летом, когда стало жарко и все уже давно ходили без платков и шапок, Ведьма свой платок все не снимала. Тогда тот самый смелый человек сорвал его с головы Ведьмы и все увидели, что у нее половины уха нет! А на следующее утро этого человека нашли мертвым! За все это Ведьму с Горынычем и выгнали из родной деревни, и тогда они поселись у нас в поселке.
Вечерами, сидя на пустыре у костра, мы с ребятами придумывали жуткие истории о Горыныче и его Ведьме. Воображали, как потрясая вилами, косами и топорами, толпятся у деревенской околицы гомонящие люди, как на их искажённых злобой лицах, пляшут красные огненные всполохи, а Горынычи, словно две черные птицы, стоят в отдалении на дороге, и как Ведьма бормочет что-то придорожной пыли и с хохотом развеивает ее по ветру, и пыль летит в лица оставшимся позади людям.
Ведьма... Только так все и звали Горынычеву жену. Не в лицо, а между собой, озираясь и снижая голос до едва различимого шепота, а то и одними только губами:
- Ведьма.
Настоящего имени Горынычихи никто, кажется, и не знал. Да и кому оно было нужно? С самого первого взгляда было ясно: ведьма она и есть ведьма. Все так говорили, а все ошибаться не могут.
Это только в сказках ведьмы ходят в черном, а наша, настоящая - наоборот. Вся она была снежно-белая: белые волосы, белая кожа, и даже одежда, но в этой белизне не было ни света, ни лёгкости, ни чистоты. Все в ней казалось холодным и острым - дотронься и порежешься.
На улицу Ведьма почти не выходила, а лишь стояла в дверях подъезда, всегда оставаясь в тени. Я видела, как солнце, по наивности радуясь каждому, доверчиво тянуло к ней лучи, но едва коснувшись, испуганно отдёргивало, словно обжигаясь.
И когда она стояла вот так, я не решалась войти в подъезд. Приходилось ждать кого-нибудь из соседей, чтобы прошмыгнуть на лестницу вместе с ними. Я проходила мимо, не глядя на белую старуху, изо всех сил стараясь не задеть, не коснуться ее. А она молча провожала меня взглядом, и я, затылком ощущая его холод, опрометью бежала прочь, наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Добежав, трезвонила в звонок, пугая своих, врывалась в квартиру, захлопывала дверь и, привалившись к ней спиной, долго не могла отдышаться.
Хотя Ведьма и жила через стенку от нас, я никогда не слышала ее голоса. Только шепот. Каждое утро она выходила на балкон, распускала свои длинные белые волосы и принималась расчёсывать маленьким серебристым гребешком. Потом вынимала застрявшие среди зубьев волосинки, пускала их лететь по ветру и шептала, шептала что-то вслед. Я видела это ни раз - пряталась на балконе и наблюдала за ней в щёлочку, хоть было и страшно смотреть на ведьму, когда она колдует...
А ещё порой я слышала ее шепот по ночам. Наши балконы совсем близко, и в жаркие летние ночи, когда я настежь открывала балконную дверь, можно было услышать странные звуки: шорохи, шепот, лёгкое постукивание по перилам и шаги. В такие минуты я лежала в кровати, натянув простыню на голову, боясь шелохнуться, чтобы ведьма не услышала меня и не узнала, что я слышу ее.
Но все же, страшнее всего было другое: каждый раз спускаясь по лестнице, я боялась неожиданно встретить Ведьму внизу, между дверями подъезда: первой, ведущей во мрак предбанника, и второй, ведущей к уличному свету. Ведьма всегда появлялась внезапно, проступая белым свечением на фоне испуганной черноты, и ласково улыбаясь, тянула руки.
Зачем-то ей нужно было дотронуться до меня, и я чувствовала, что нельзя, нельзя ей этого позволить! Поэтому, если некому было меня проводить, я бесшумно спускалась по деревянной лестнице, прислушиваясь к шорохам внизу. А в конце пути срывалась с места, кометой пролетала последний короткий лестничный пролет, ударяла в грудь дверь, чтобы не смела меня задержать, и выскакивала на свет, оставляя белую тень позади.

3
В тот вечер мы с родителями смотрели фильм про Шерлока Холмса, точнее смотрела одна я. Мама дремала, уютно свернувшись на диване, а папа, разложив на журнальном столике свои железяки, что-то увлеченно паял.
Холмс спрашивал у Ватсона, помнит ли он, сколько ступенек в их прихожей. Ватсон не помнил, и я не знала, сколько их у нас - пять? Семь? Но ведь я столько раз взбегала по ним! Вопрос Холмса так увлек меня, что я решила: нужно быстренько сбегать вниз - сосчитать! Обязательно нужно! Я дождалась рекламы, встала с кресла, и стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько выскочила на лестницу.
Там было сумеречно и от этого как-то особенно тихо и тревожно.
- Ну почему никто не может включить в подъезде свет?! – шепотом возмущалась я, прячась от страха за словами.
На площадке между первым и вторым этажом я остановилась:
- Не пойду. Завтра днем приду и пересчитаю.
Но в голове уже зазвучал гадкий, насмешливый голос:
- Трусиха глупая, темноты боишься!
- Не правда!
Я сжала зубы, зажмурилась и представила, как мы вместе с Холмсом и Ватсоном бесстрашно входим в заброшенный дом с кровавой надписью на стене.
Последний пролет скрывался в темноте, словно в черной воде.
- Вот сейчас я сбегу вниз, - еле слышно шептала я под робкий шорох шагов. - И справа будет выключатель. Я на него нажму, и все будет хорошо.
Я прислушалась: тишина. Абсолютная тишина, если не считать грохота моего сердца, которое с каждым новым ударом вколачивало страх все глубже и глубже.
- Глупости. Она уже давным-давно дома. В это время здесь никого не может быть.
Я сделала шаг:«Раз ступенька».
Еще один: «Два ступенька».
Потревоженная темнота зашевелилась.
Еще шаг:«Это уже три».
Четвертый.
И тогда слева, из-под лестницы вышла она. Белая фигура не спешила, она медленно плыла мне навстречу.
- Девочка моя пришла, - заговорил отовсюду глухой голос Ведьмы. - Девочка моя!
- Беги! – кричал в голове ужас. - Беги назад!
Я попятилась, но окаменевшие ноги не слушались.
- Беги, дура!
Я оступилась, меня отбросило и вжало в железную грудь перил. Лопатками я ощущала холодные ребра прутьев. И ни в чем не было ни надежды, ни сочувствия - ни в ступенях, ни в выключателе, едва белевшем на стене, и так и не спасшем меня.
И тогда Ведьма дотронулась до меня.
«Какие мягкие, прохладные пальцы, совсем как у бабушки Тони».
- Ай-лю-ли-лю-ли-лю-ли, - запела бабушка Тоня в моей голове. - Прилетели жу-у-равли…
Я открыла глаза. Одеяло сползло вниз, и на его краешек наплывала полоса лунного света. Как длинный серебряный меч блестела она на полу.
Я дома.
Воздух был наполнен легким дыханием спящих людей и тихим шепотом тополиной листвы за окном.
Я дома.
Справа за стеной мама и папа, и они точно закрыли дверь на оба замка. Все хорошо. И ничего плохого нет. Это был только сон.

Все хорошо, только стена, рядом с которой стоит моя кровать, неприятна мне - слишком холодная. Я хочу отодвинуться, но не могу пошевелиться, словно и сама я замерзла и окаменела. И вдруг стена начинает исчезать, открывая передо мной густую, неподвижную, пока ещё спящую темноту.
- Нельзя ее будить, - говорю я себе.
Если бы я смогла подняться с кровати, хотя бы шевельнутся и закричать!
Но я не могу. А темнота уже просыпается, лениво открывая свой единственный глаз. Я вижу, как расширяется странный белесый зрачок, надвигаясь на меня туманно-белым силуэтом...
- Девочка моя, возьми! - шепчет Ведьма и снова тянет ко мне руки. - Возьми!
Но в ее ладонях ничего нет, и от этого становится еще страшнее.
- Возьми! - ее голос нарастает, он звенит и вибрирует в моей голове. - Возьми!
Еще немного, и я разобьюсь, как кусок льда.
- Возьми же! – кричит ведьма моим голосом.
И тогда я сдаюсь. Мысленно я киваю и медленно раскрываю ладонь. Тогда ведьма едва касается ее своей прохладной рукой, и все смолкает.
Стена между нами, словно обрастая плотью, появляется вновь.

4
Проснулась я от того, что мама гладила меня по голове и звала:
- Настюша, просыпайся! Уже десятый час!
- Мммм, - недовольно промычала я в ответ.
- Давай! Завтрак готов. Беги умывайся, и за стол.
Спать хотелось чудовищно, глаза закрывались сами собой, и не было сил открыть их снова. Но мама ежеминутно заглядывала ко мне и наконец добилась своего.
Еле передвигая ноги я поползла в ванную. Включив воду посильнее - чтобы шумела погромче, и этим лучше защищала меня от вторжения мамы, я долго рассматривала свое заспанное лицо в зеркале. Кажется, ничего нового нет. Ощущала я себя вполне привычно, разве что, непонятно почему, была усталой и разбитой. Но вопрос: что же произошло ночью и произошло ли хоть что-то, настойчиво пульсировал в голове. Что я помню?
Темная лестница, я оступилась, не могу пошевелиться, белая фигура идет на меня, просит что-то взять, и я беру...Беру! Черт, да что же я такое взяла?! Я смотрю на ладони: обычные мои руки, и ничего ни в них, ни на них нет. Резко распахнув дверь, я метнулась в свою комнату и нервно зашарила руками по постели - пусто. Ничего нет, да и быть не может! Глупость какая! Просто сон приснился. Ерунда.

После завтрака за мной зашла Вика. Пока я застегивала босоножки, она тревожным шепотом пересказала последние дворовые новости:
- Ведьма сегодня ночью умерла! Ты представляешь?
Внутри меня что-то жарко вспыхнуло и сжалось тяжелым шаром в груди.
- Откуда ты знаешь? - спросила я испуганно.
- Бабки внизу говорят.
- Точно?
-Ну, наверное...- Вика подняла плечи. - А что?
В ответ я лишь молча покачала головой. Что мне было ответить? Рассказать все Вике? А что - все? Этот ночной бред, вызванный глупым страхом перед какой-то бабкой? Вика не поймет. Да и сама я ничего ещё не понимала.
“Ведьма умерла этой ночью“. Эта новость настойчиво стучалась в сознание. Еще недавно я бы радовалась ей, как радовалась сейчас Вика. Но теперь мне хотелось, чтобы слухи соврали, и мучившие меня сомнения остались в странном ночном сне. Чтобы все произошедшее со мной оказалось только сном.
Дверь подъезда была приоткрыта, и на лестницу падала тонкая солнечная прядь. Но и этого было достаточно: тьма отступила и забилась в дальний угол под лестницей.
Впервые мы не выбежали, а неторопливо вышли на улицу. Там, поглядывая на окна Горынычевой квартиры, громким шепотом переговаривались старухи. Заметив нас, одна из них жестом подозвала меня к себе. Сунув руки в карманы, я нехотя подошла.
- Ведьма-то наша померла! - с торжеством произнесла соседка, словно это было ее личной заслугой.
- Знаю, - сухо ответила я.
- Сдохла, стерва старая, - не унималась она, злобно щурясь и сжимая тонкие губы. Она смотрела куда-то мимо меня и, казалось, не сразу заметила, что я развернулась и зашагала прочь.

Горыныч хоронил жену один. Двое дворовых пьянчуг вынесли из подъезда закрытый гроб. При всеобщем напряжённом молчании и любопытных взглядах из окон сунули его в машину. Отошли. Закурили. Горыныч с громким скрежетом закрыл дверцы и, ни на кого не взглянув, сел в кабину рядом с водителем. Машина уехала. Поминок не было. Да и кто бы из соседей на них пошел?
А вскоре и сам Горыныч куда-то исчез. В квартире напротив поселились другие люди. И о Горынычах быстро забыли. Все, кроме меня.


5
Сначала я все время чего-то ждала – какого-то знака, приметы изменений. Часто просыпаясь по ночам, лежала, боясь открыть глаза, и прислушиваясь к темноте. Днем - к себе, но все было тихо и обыденно. “Ничего не произошло. Это был только сон“,- с облегчением говорила я себе, и вместе с тем, почему-то, все чаще ощущала горчинку разочарования.
И вдруг все перевернулось.

Ромка сидит посреди русла пересохшей реки и просеивает в ладонях песок. Красноватое предзакатное солнце рисует на земле длинные четкие тени, скрупулёзно прочерчивает самые незначительные детали, делая все вокруг неестественно контрастным.
Справа от Ромки небольшое двухэтажное здание, обращенное, некогда белым, приветливым, а теперь пожелтевшим и облупившимся лицом к реке. Повесь на него табличку, и оно станет чем угодно - детским садом, больницей или вокзальной станцией. Вот только жилым домом ему не стать никогда - душа в нем другая, а может, и нет ее вовсе.
Перед зданием лежит бездыханная площадь - вытоптанный ногами, копытами и годами, плоский земляной полукруг, не оживленный ни клумбой, ни газоном. На площади пусто - ни людей, ни теней, но все же, ощущается чье-то незримое властное присутствие. Оно пробегает волнами по затылку, тяжелыми, как ртуть, каплями стекает вниз и застывает в позвоночнике.
Слева от Ромки - изумрудное море сочной травы. Она спадает с берега - влажная, густая. По ней то и дело пробегает ветер, словно проверяя, жива ли она еще. И ее серебристо-голубые глаза и ровное дыхание отвечают ему: «Жива. Жива.»
Чуть впереди над Ромкой нависает культя разрушенного деревянного моста. Темная конструкция, ощетинившаяся гнилыми досками, отбрасывает на песок и Ромкино лицо густую бархатную тень. Кажется, что человек сидит перед бездонным вертикальным колодцем, в который нельзя упасть, можно лишь войти.
Я смотрю на Ромку издалека - со стороны зеленого берега, но вижу каждую монетку, осколок, лезвие, иголку - все, что остается в Ромкиных руках, когда песок равнодушно покидает их.
Я хочу дотронуться до Ромкиного затылка. Я изо всех сил тянусь к нему. Кажется, он вот-вот вздрогнет и обернется, а когда увидит меня, бросит эти страшные вещи, и пойдет ко мне, на мой зелёный живой берег.
Ромка, я здесь! Вот же я, совсем рядом! Обернись! Не дай мне упасть в этот страшный песок! Обернись и спаси меня, как всегда спасал!
- Рома!
Ромка медленно оборачивается, но я вижу только его глаза - огромные, испуганные, как у ребенка.
Мне не дотянуться до него.
Вот он уже на мертвой площади, а рядом с ним стоят появившиеся из ниоткуда люди. Теперь мой Ромка один из них. С дальнего берега он все еще смотрит мне в глаза, а из ладоней тяжело, словно камни, падают лезвия и монеты.

6
- Мама, у Ромы все хорошо, ты не знаешь?
Я спросила, потому что больше не было сил держать этот вопрос внутри. Он бился о ребра, резал и рвал меня.
Ромка!
- Кажется да, мы же недавно созванивались, - рассеянно ответила мама, погруженная в чтение.
Я ждала, что она спросит: “А что?“ и тогда я бы рассказала ей о своём странном сне, который, ни на черточку не размытый пробуждением, слишком ясно стоял перед глазами и не хотел уходить прочь. Но мама не спросила, и я осталась наедине со своей тревогой, бьющейся взаперти.

А спустя два дня раздался телефонный звонок. Я была дома одна - родители еще не вернулись с работы. Я слушала визгливые окрики телефона, и с каждым новым, мне становилось все страшнее. Я не могла заставить себя снять трубку, а телефон не унимался - он настойчиво требовал меня к себе.
Именно меня.
Наконец я прижала трубку к уху и едва успела выдохнуть свое, скорее утвердительное, чем вопросительное: “Да?“, как в ответ ворвалось:
- Настя, Рома умер. - Катин голос звенел как струна, готовая вот-вот порваться.
- Что?
Тишина.
- Что случилось?
- Рома умер. Приезжайте.
В горячих радужных кругах зарябили очертания Катиных слов и Ромкиного лица на той площади.

7
У меня не было родного брата, но был Ромка. Он жил далеко, виделись мы редко - только летом, когда гостили у бабушки. Но, если честно, я с ним никогда не расставалась. Он всегда жил в моей голове, в душе, в сердце - неважно где. Он всегда был рядом. Воображаемый друг, невидимый для других и совершенно осязаемый для меня. Ромка. Мой двоюродный брат Ромка.
Он был моим. Моим старшим братом. Самым лучшим братом, который подбрасывал, ловил, брал за руку, вел, укрывал, защищал и утешал. Не слишком разговорчивый, улыбчивый тихоня и добряк. Таким он был.
Его настоящую, родную сестру Катю я не любила. Потому что мой Ромка был ее не понарошку, не в голове и не в тайне от других. Не только летом, а каждый день!
Я не любила Катю, потому что Ромка был ей роднее.

На Ромкины похороны меня не взяли. Учебный год был в самом разгаре, и родители решили, что учеба важнее.
- Ей незачем видеть все это...- глотая слезы, говорила мама, думая, что я не слышу.
- Да, она у нас слишком впечатлительная, - равнодушно соглашалась бабушка.
Она жила со мной, пока родители хоронили моего Ромку. Проверяла уроки и готовила еду. Про Ромку мы не говорили. Только не с ней. Она всегда считала его непутевым, как и всю мамину родню.
Я осталась одна.
Вызвать Ромку из головы, как в детстве, не получалось. Он остался там, одинокий и испуганный. Мой Ромка...
Странный сон день за днём стоял перед глазами - четкий, ясный, как быль. Совсем как тот, в котором ко мне приходила жена Горыныча. Так вот что она дала мне! Я взяла у нее смерть, Ромкину смерть! Значит, Ромка умер из-за меня! Ведь я не спасла его, позволила остаться на мертвом берегу! Зачем я вообще звала его? Зачем заставила обернуться и посмотреть на меня? Наверное, смерть была в моих глазах? Только я одна во всем виновата!
Я.
Я провалилась в это понимание, как в прорубь, мгновенно и целиком, и не было сил вынырнуть к свету.
Что за сила поселилась во мне? Как с ней совладать? Я боюсь засыпать, боюсь увидеть во сне ещё кого-то. А если это будет мама?
Дни смешались, время густеет и тянет вниз.
Я не сплю, но сны все равно прорываются. Они показывают мне лица, знакомые и чужие, они изводят меня, хохочут, дёргают, заставляют смотреть, узнавать и выбрасывают на поверхность, чтобы прощаться.

Я заблудилась в незнакомых грязных дворах. Соседская девочка показывает мне дорогу. Она вывела меня, но не пошла следом. И я смотрю, как она пятится в сумрак чужой подворотни и исчезает в нем.

А спустя неделю я смотрела, как ее путь выстилали еловыми ветками, и она исчезала в черном брюхе катафалка.
Сны бесновались в моей голове, лица вращались пёстрым водоворотом, и рябило в глазах от лживой яркости искусственных цветов.

А потом все стихло, замерло, онемело, чтобы дедушка в тишине прошел по полю в тот иссиня черный лес…
Я не сплю.
Я падаю.
Я задыхаюсь.
Кто я?
- Забери, забери это! - кричу я стоящей на балконе Ведьме и тяну к ней руки. Она хохочет, и ветер треплет ее длинные белые волосы...

- Доченька, дедушка умер. Нужно ехать. Собирайся.

Я не сплю.

© Мария Шелухина, 19.03.2019. Свидетельство о публикации: 10050-169683/190319

Комментарии (18)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
11
Ответить
Касатка,  она и должна быть странной. Я хотела, чтобы ничего явного из репертуара какого-нибудь Рен-ТВ(или где все эти колдуны и экстрасенсы тусуются?) в рассказе не было. Есть некая бабка со странностями, о которой дворовые кумушки, сидя у подъезда, всякое говорят, но никто ее ни разу ни за чем «таким» не поймал. Короче, чтобы было не понятно, было ли все происходящее на самом деле или это просто девочка очень впечатлительная.
12
Касатка20.03.2019 11:50
Ответить

Мария Шелухина, Ну может. У меня тут просто логический стоп. Бабуличка весь день на ногах — это раз. В темноте торчит внезапно являясь — от нее бы уже весь подъезд заикался)) 

13
Ответить
Касатка, ну почему весь день? Она палит, когда дети на улицу выходят. А дом маленький совсем, я там об этом говорю, так что все и всё на виду.
14
Hoogin20.03.2019 12:58
Ответить
Мария Шелухина, если позволите, у меня есть замечание: вы слишком увлекаетесь олицетворениями, этого без особой нужды вообще делать не стоит, в мистической же прозе тем более.

А в целом понравилось, даже маловато показалось.
15
Касатка20.03.2019 14:26
Ответить

Мария Шелухина, у меня прочлось, что она там торчит безвылазно, даже ночью. Мне кажется эту линию стоит сделать менее избыточной.

16
Ответить
Hoogin,  Спасибо, что прочли! Насчёт олицетворений, да, знаю за собой такой грех, но они меня побеждают, хотя я их тут чистила. А какие именно лишними показались? Где особенно выпирают?
Последний раз редактировал Мария Шелухина 20.03.2019 15:11
17
Hoogin20.03.2019 21:19
Ответить
Мария Шелухина, ну вот грудь перил прям запомнилась. И в сцене с Ромкой, пожалуй, их явный перебор.
Последний раз редактировал Hoogin 20.03.2019 21:19
18
Ответить
Hoogin,  посмотрю ещё раз. Спасибо!
Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...