Грани. 6. Игра теней
Новелла / Читателей: 4
Инфо

Нет белого и черного, есть только разные оттенки серого.
Джордж Оруэлл.


25е число, вечер.

- Господииииии! – выла невидимая женщина. – Господиии Боже ж ты мооой!

Саныч стоял посреди коридора, прямо у распахнутой двери в квартиру.  Потная рука сжимала рукоять табельного Макарова, спина к стене, ноги чуть согнуты в коленях. Толик лежал на пороге лицом вниз, голова в квартире, ноги наружу. Медленная, тягучая и еще горячая кровь лениво растекалась по линолеуму под ним. В ушах у Саныча звенело, пот стекал по лбу на брови и затем прямо в глаза, голова кружилась от притока адреналина, ухала где-то слева в груди самая важная мышца, и предательски подергивалась в нервном тике икра. Он набрал воздуха в грудь, выдохнул, снова набрал, вытолкнул резким выдохом из легких крик «Сууукаа!» и прыгнул внутрь. Запнулся за выпростанную вперед руку Толика и, чуть не покатившись кубарем, влетел в пустую кухню. Женщина выла свое «Господиии!» где-то внутри квартиры, вой этот перекрывал все звуки и бил по нервам, не давая сконцентрироваться. «Заткнись же ты, тварь такая, - думал Саныч, - рот закрой сука, тварь, скотина такая, лягу же здесь из-за тебя, как Толик, ну… положит же урод этот, вот ей богу положит и броник не спасет, как и Толика не спас… так что заткнись, сука, замолчи, просто на секунду заткни свой рот поганый, ублюдина…».  Но женщина не замолкала, крик этот, полный боли, ужаса и отчаяния, рвался изнутри, наполнял все пространство этой стометровой трешки, забивался в углы и бился в них, не находя выхода. Тусклая шестидесятиваттная лампочка, висевшая под потолком в разбитой, без абажура, люстре, медленно раскачивалась из стороны в сторону, еле освещая развороченную, словно после взрыва, кухню.  Ноги девушки, погибшей первой, торчали из-под перевернутого стола в центре комнаты, одна в красивой красной туфле, другая босая, грязная и облитая майонезом, словно… Саныча чуть не вывернуло от мысли, на что это было похоже, он отвернулся, стукнул кулаком в стену и заорал:

- Бросай оружие, урод! Спецназ на подходе, дом окружен, тебе не уйти, сдавайся, сука!

- Гооосподииии! – вой уже не пугал, он раздражал Саныча, бесил и злил.

- …шел ты, мусор!.. – донесся мужской голос, и вслед за ним стена взорвалась миллионом осколков.

  Калашников лупил короткими очередями откуда-то из дальней комнаты, пули одна за другой вспарывали тонкую гипсовую перегородку, прошивали ее насквозь и проносились где-то над головой Саныча. Рация бесновалась далеко в подъезде, там, где он уронил ее когда сквозь приоткрытую дверь броник Толи разорвала в клочья очередь. «… найперы на позиции… огонь  по приказу… - хрипело в подъезде в краткие промежутки между очередями, - …ставить… наши… не стрелять…».
«Ну вот и зашибись, значит снайперы не помогут, - подумал Саныч и почему-то эта мысль взбесила его еще больше. – Сам - так сам, вашу мать».

Калашников наконец заткнулся, заткнулась и орущая баба. Саныч вскочил, в два прыжка пересек прихожую и ворвался в освещаемую одиноким ночником комнату. Женщина сжалась в дальнем углу, тощий высокий мужчина, одетый только в семейники, стоял посреди комнаты и дергал затвор автомата. Саныч выбил ударом ноги Калашников, рукояткой пистолета въехал с разворота ему в челюсть и заорал:

- Сукилежатьвашуматьуроды!!!

  Мужчина свалился на пол, выплевывая кровавые сгустки, женщина всхлипнула и снова завыла свое «Госсподиии!». Сзади что-то ухнуло, повалил дым, заорали «Всем лежать, работает спецназ!», молнией взорвалась яркая вспышка и что-то громкое, чуть не рвущее барабанные перепонки, с размаху ударило по ушам. Саныч рухнул на пол, отбрасывая пистолет от себя подальше.

«Вовремя, уроды», – подумал он.



26е число, день.

- А чего разбираться, Валерий Владимирович, – полковник Кириленко воткнул сигарету в пепельницу. – Вы, конечно, вправе казнить и миловать, только не по-людски это будет. Снайпера отработали, как положено, спецназ тоже. Вошли в притон, там труп  у двери, ну и понесло их, принялись палить во все, что движется. Несогласованность, конечно, налицо, только теперь у нас другая задача – как это все связать,да чтобы никто не пострадал. Ни я, ни ребята мои, ни вы с вашим отделом.

- У нас куча трупов, полковник, - ответил Валерий Владимирович. – Перестрелка посреди города в наркопритоне, погибли гражданские и милиционер, переполошилось даже министерство, а вы мне тут про несогласованность. Подозреваемый убит, свидетели тоже, и я почти уверен в том, что покажет баллистическая экспертиза. Медики чего-то там напутали и чуть не отправили на тот свет нашего человека. Спрашивается, что и как мне в отчете писать?

- А вы как есть пишите, уважаемый. Хозяин притона, находясь в состоянии наркотического опьянения, кухонным ножом убил свою сожительницу и двоих ее друзей, находившихся так же в состоянии наркотического опьянения. Один изкоторых, кстати, рецидивист и находится в розыске по статье двести девять, бандитизм, другой два раза судим по двести двадцать восьмой, наркооборот. Хозяин оказал сопротивление сотрудникам милиции, применив автоматическое огнестрельное оружие. Оперативно прибывшая на место группа быстрого реагирования, действуя согласно уставу, вошла в квартиру и провела зачистку с применением светошумовых и дымовых. В результате перестрелки пострадали… ну и кто там у вас пострадал.

- Все-то у вас просто, полковник.

- А это потому, что жизнь – штука простая. Как и смерть, впрочем. Товарищ Сталин еще говорил: нет человека – нет проблемы. Просто и по существу. Ну, накажут, может премии лишат, может даже выговор. Но, - полковник ткнул пальцем воздух, - притона нет, двоих бандитов нет, наркоманов нет. И оружие изъятое. Возможно, даже премию не тронут.

- Страшный вы человек, полковник. Людьми вот так раскидываетесь, запросто. Тут труп, там труп. А вы за премию печетесь.

- Это не я страшный, Валерий Владимирович, это жизнь у нас с вами такая. Никто нас не видит, никто о нас не знает, а дело делать нужно. И отвечать потом. Победителей не судят, потери во время боя не считают. Перед богом мы все равны, ему  нас и судить, если он есть, конечно. А до тех пор наш с вами удел – оставаться в тени, считать потери и печься о премии. Ну, или о выговоре. Всего хорошего вам.

Полковник встал, энергично потряс протянутую руку и вышел из кабинета.





25е число, ночь.



Саныч лежал лицом в куче битого стекла, голову его придавливал к полу огромный ботинок. Слух медленно возвращался, глаза слезились, руки были скручены назад наручниками.

- Александр Бойченко, - прошептал он еле слышно, - наркоконтроль.

- Че ты дергаешься, сука, - голос откуда-то сверху рокотал, словно глухие раскаты далекого грома.

- Наркоконтроль, - сказал Саныч громче, - Бойченко, Александр, удостоверение в кармане.

- Свой, что ли… - неуверенно произнес голос. – Серега, проверь.

  Чьи-то сильные руки дернули сзади за наручники, прошлись по куртке, обшаривая карманы.

- Свой, - уверенно произнес другой голос. – Отцепляй его, наш это.

Саныча довольно грубо встряхнули, потом подняли в воздух и усадили на пол. Щелкнул замок наручников и рукам стало легче.

- Чего ж ты, голубчик, повалился-то, раз свой? – рокотал первый.

- Пошли в жопу, - огрызнулся Саныч. – Знаем мы вас, дураков, сначала стреляете, потом вопросы. Если есть, кому.

-Эт точно, - рассмеялись сверху. – Поднимайся, герой.

  Подали руку, Саныч схватился за нее, уперся и встал на ноги. Свет в прихожей уже включили, там мелькали чьи-то тени, кто-то громко топал и смачно матерился. Мужик с Калашниковым лежал у стенки лицом вверх, глаза его уже остекленели, тонкая струйка крови ползла из уголка рта. Женщина, еще совсем недавно бившаяся в углу, теперь полусидела у батареи отопления, голова на бок, волосы на лицо. Руки ее плетьми лежали на полу, ухоженные, наманикюренные, покрытые пылью и кровью из прошитой очередью груди, красивые и совсем неживые. Ноги Саныча подкосились, тошнота подкатила мерзкой волной к горлу, потом кто-то сильный подхватил его и понес к выходу. В голове гудело набатом, сознание уплывало куда-то, он хватался за обрывки слов, силясь не свалиться в мутное забытье.

- …в скорую… носилки давай… чего с ним… вроде не задели…

  «Не там задели, - думал Саныч. – Туда пулей не попадешь».  Сердце  будто проваливалось в огромную темную бездну, ноги не держали, в руки словно втыкались миллионы иголок. Его вынесли на свежий воздух, кинули на жесткие и неудобные носилки, дотрясли до белого металлического потолка скорой и уронили внутрь. Белый человек, брызги из шприца, короткая боль в руке, теплая и приятная волна по всему телу. И лицо врача, склонившегося над ним:

- Страшно там было?

- Не боятся только дураки, - прошептал Саныч. – Дураки и трупы.

  Доктор улыбнулся, потолок скорой поплыл куда-то вбок, глаза Саныча закрылись и он провалился в полумрак. Он хотел спросить, что ему вкололи, но сознание путалось, мысли, связанные и бессмысленные одновременно, сплетались, связывались в узелки и рвались на части. Он проваливался в забытье все глубже и глубже, почти не осознавая грань между реальностью и бредом. Мелькали сцены сегодняшнего вечера: искривленный в крике рот женщины, дергающий затвор мужчина, Толик, заваливающийся вперед, словно подрубленное дерево. Стоящий на тумбочке старый ламповый телевизор с простреленным кинескопом, почему-то еще работающий, правда, показывающий только помехи. Экран его, испещренный трещинами, расползался во все стороны, тускнея, и словно забирая с собой свет, пока все не покрылось мраком. Потом перед глазами появилось лицо  Хабенского, сказало куда-то в темень «всем выйти из сумрака», повернулоськ Санычу, строго погрозило откуда-то взявшимся пальцем и растаяло во тьме. Вместо него выплыл темнокожий Морган Фримен, улыбнулся и назидательным голосом сказал:

- Тьма – это просто отсутствие света. – Глаза его улыбались, но лицо оставалось строгим.

- Темные - они точно такие же, как и светлые, - вновь вынырнул Хабенский. – Просто они другие. Заберите светлых - и не станет темных. Заберите темных - и светлых не с чем будет сравнивать.

Слова накатывали волнами, словно морской прибой, бились о стены, в которых заперто сознание.

- Цели одинаковы, - Фримен хмурился. – И у тех и у других. Ты стреляешь, и они стреляют. Ты убиваешь, и они убивают. Они хотят жить лучше, и ты хочешь жить лучше. Чем же вы отличаетесь?

Саныч силился что-то сказать, но язык вдруг раздулся и ворочать им не было сил, воздух стал липким и цеплялся за легкие изнутри, не желая выталкиваться наружу.

- Ваши игры, - сказал Хабенский, - игры теней. Бесцветное движение по параболе жизни, от минуса в плюс, от света во тьму и назад. Вы прячетесь в этой игре света и тени, перебегая то туда, то сюда. Бежите по жизни, словно по сумеречной зоне.

- И весы не перевесят никогда, - теперь уже Фримен грозил пальцем. – А мерило всему – глупые правила, придуманные такими же, как и вы идиотами, дабы оправдать свои цели. Помни об этом. И о том, что тебе с этим жить.

Фримен медленно растворился во тьме. Хабенский надел очки, включил фонарик и направил его в прямо глаза.

- Всем выйти из сумрака, - повторил он и исчез.

Саныч наконец выдохнул, потом закашлялся и открыл глаза. Обеспокоенное лицо доктора мелькало перед глазами.

- Ты чего ему вколол? - кричали где-то совсем далеко.

- Да успокойся, пульс уже есть,– словно сквозь вату донесся голос доктора, - жить будет…

© deymos, 30.07.2017. Свидетельство о публикации: 10050-150779/300717

Комментарии (21)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2 3
21
deymos31.07.2017 15:54
Ответить

Ольга Авербах, окей, принято)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2 3
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...