Первый подвиг
Рассказ / Читателей: 15
Инфо

Полицмейстер возвышался над толпой, толстый, большой, хмурый, словно серая каменная глыба, стоящая посреди реки, та самая, которую вода сотни лет тщетно пытается сдвинуть с места. Люди волновались, люди шумели, люди возмущались несправедливостью. Но все как-то тихо, как-то почти про себя, как-то чуть ли не шепотом. Роптали, гневались и серчали, но на грани приличия.

Впрочем, население Грязевска вообще никогда бунтарским духом не болело.

- Потому что, - зычно продолжал полицмейстер, - волею царской и Божею, назначен здесь закон соблюдать и за другими смотреть, чтоб соблюдали. Отныне и до скончания жизни, тэк скээть.

Это неправильно произносимое и чуть издевательское “ тэк скээть“, означавшее банальное “так сказать“, было любимой присказкой полицмейстера. Он вставлял его чуть ли не после каждого предложения, его, и еще кое-чего про мать, что вызывало краску смущения на щеках девиц и недовольное кряканье старцев. Молодежи же мужского полу упоминание матери было привычным и обыденным, потому эта часть толпы лишь молча впитывала саму доносимую полицмейстером суть.

- А так как сей нечестивец, - рычал представитель царя и закона, - в трактире Михайлы Евдокимыча фунт хлеба взял, полфунта баранины, да ендову водки, употребил все и платить отказался, по закону царскому, тэк скээть, посечь розгами негодяя, дабы другим неповадно было!

По толпе прокатился глухой шум. Ближайшие к полицмейстеру люди смотрели на тщедушного старичка в лохмотьях, стоящего на коленях у ног полицейского. Старик был одет в грязные лохмотья, на ногах прохудившиеся лапти, обутые поверх голых ступней. “Что с него взять-то“, гудели одни, “Не издох бы“, вторили им вторые, “Сам виноват Евдокимыч, где глаза его были“, бормотали третьи.

Кто-то далекий и невидимый выкрикнул:

- Так ведь не вернешь ничего! - и толпа рассмеялась.

Полицмейстер сурово оглядел собравшихся в поисках шутливого выскочки, понял, что им может быть любой из них, и продолжил, заглядывая в листок:

- А кто сему противиться будет, тому половину от наказания нечестивца положено.

- А вот тут перебор, - прошептал стоящий чуть позади огромного серого мундира Михайло Евдокимыч. - Вам-то что, милейший, посечете и Бог с ним, пойдете важные государственные дела совершать. А ко мне завтра люди придут, жаловаться станут, мол, нехорошо, Евдокимыч. Одно дело старика-скитальца безродного высечь, другое - нашего кого. И хорошо, если только жаловаться, глядишь, найдутся смельчаки, да подкараулят в подворотне с мешком да дубинами.

- Найдем, - буркнул еле слышно полицмейстер, - и тоже выпорем.

- А как те смельчаки побольше людей найдут? Да к губернатору с жалобой, на нас, на вас, да на произвол пойдут?

- Свой человек губернатор, - бурчал в ответ полицмейстер, - давеча с ним на охоте были. Да и посмотри сам, Евдокимыч, где тут в толпе смельчаки?

- Ваша правда, - покивал головой Михайло, и, чуть тише, - мое счастье.

- Итак, - зычнее обычного гаркнул полицмейстер, - расступись, народ.

Сделал рукой знак двоим городовым, что стояли чуть поодаль. Те, бодро прошагав к старику, подхватили его под локти и потащили к невысокому, хлипкому помосту, сооруженному наспех плотником всего пару часов назад. Полицмейстер и трактирщик двинулись следом, но наверх взбираться не стали: Михайло Евдокимыч потому, что всерьез опасался последствий показательного наказания, да  потому что особой смелостью не отличался, а полицмейстер - потому что ему и так всё видно было, а может еще почему, к примеру, втайне опасаясь, что хилое сооружение не выдержит его веса.

Городовые подняли старика по ступенькам и кинули худое тело на плохо обструганные доски. Один из них уже начинал задирать рубаху, когда толпа вдруг расступилась, и к помосту вышла одетая в простой, но чистый сарафан, девушка лет пятнадцати.

- Доброго здравия вам, господин полицмейстер, - поклонилась она, - и вам, Михайло Евдокимыч.

- Кто это? - тихо спросил полицмейстер трактирщика.

- Татьяна, Агопова, кузнеца дочка, - ответил тот.

- Покойного?

- Его самого, что три недели назад преставился.

Девушка оглядела толпу растерянным взглядом, будто ища поддержки, и, собравшись с духом, продолжила:

- Это что же такое, народ честной, делается. Это как же так, белым днем, да на городской площади, старика немощного розгами сечь. Мы ж как-никак не крепостные какие, мы ж вольные давно, свободные.  А вот погляди ж ты, вернулись, значит, времена старые, больных да юродивых сечь теперь по закону Божьему полагается.

- Ты мне... - растерялся от такой наглости полицмейстер, - ты тут, тэк скээть...

Толпа забурлила.

- И было бы за что, - продолжала девушка, словно не замечая растерянности полицмейстера, - за краюху хлеба, да за водки глоток! За гроши немощного старца плетьми сечь до крови?

- Розгами, - попытался вставить Михайло Евдокимыч, и глаза его трусливо забегали.

- А теперь еще что получается, - повышала голос девушка, - раз противница нашлась, по Божьему закону и меня плетьми сечь изволите? Сиротинушку без отца без матери, да перед всем честным народом?

И она обернулась к полицмейстеру. Тот хватал воздух ртом, задыхаясь и не находясь, что ответить на эту вопиющую наглость. Отказаться от своих слов означало, что неповиновению теперь раздолье будет, настоять же на них - неразумно, народ тут же станет на сторону сироты. Полицмейстер поискал взглядом батюшку Гавриила, священника Грязевского храма, но тот, поняв щекотливость ситуации, уже довольно шустро для своего возраста продирался через толпу, да и сам пострадавший Михайло Евдокимыч, вжав голову в плечи, медленно отходил назад, пока не уперся в деревянный настил.

Выхода не было, толпа роптала.

- Мааалчать, матерь вашу, - взревел полицмейстер, и толпа разом стихла.

“А-а-а, подумал он, а ведь смельчаков-то и правда нету“. Решение пришло само.

- Указ царя батюшки есть закон! - кричал он. - Неповиновение царю есть бунт! Всем понятно, тэк скээть? А бунт карается каторгой, десять лет на брата! Есть кто желающий бунтовать?!

Толпа смолкла, и даже, казалось, попятилась.

Полицмейстер победоносно обвел зрителей взглядом, повернулся к городовым и отдал приказ:

- Бей нечестивца!

Городовой секунду замялся, потом все же поднял руку с розгой для удара.

- Стой! - воскликнула Татьяна, и он снова замер.

Девушка быстро подошла к полицмейстеру и зачастила:

- Ваше бродие, простите глупую, не ради бунта, ради милости к старому и от сердца доброго! Душа кровью обливается от зрелища такого, как на него смотрю, так старика отца вспоминаю, как он на коленях перед смертью стоял и на икону матери Божьей молился. Пощадите вы старика, Бога ради, не убудет у Михайлы Евдокимыча,  не бедствует он!

- Не бедствую, - завертел головой Михайло, остро ощущая, как впиваются сквозь сукно рубахи в тело неровно обрезанные доски помоста.

Но полицмейстер уже почувствовал свою силу.

- В законе не предусмотрено безнаказанным оставлять за такие поступки, - гремел он. - Должно наказание быть и точка!

- А хотите, я за старца заплачу? - прощебетала девушка. - Михайло Евдокимыч посчитал, небось, что ему задолжали, вот я и отдам.

- Возьмешь деньги-то? - прошипел сквозь зубы полицмейстер Михайлу Евдокимычу.

- С сиротинушки? - испугался тот еще больше. - Побойтесь Бога, Ваше благородие, у нее два брата на руках, одному четыре, кажись, другому и того меньше. Да и что с нее возьмешь, как кузнец-то помер - сама чуть не побирается.

- А коль отработает?

- У ней хозяйство, да дети, когда отрабатывать будет? Благо соседи помогают, того гляди как сама бы по миру не пошла.

- Ну, раз нет, так нет, - подытожил полицмейстер, наморщил роскошные черные брови и крикнул, чтоб всем было слышно, - закон денежного возмещения не приемлет! Указано - сечь розгами, тэк скээть, дабы неповадно было!

Победно оглядел притихших зрителей и поднял руку, дабы широким взмахом положить конец этому затянувшемуся представлению. А потом...

  Девушка бросилась к полицейскому и вцепилась в его огромную руку, не давая той опуститься, он, в ответ, занес левую, чтобы в порыве гнева отвесить негоднице оплеуху, и уже видел, как у изумленной публики глаза лезут на лоб, понимал, что нельзя, понимал, что это станет последней каплей, что в толпе найдется-таки смельчак, и что стоит пощечине прозвучать, как снесут и его, и городовых, и помост этот, проклятый дьяволом... Что глупейшее наказание бездомного и никому не нужного старика грозит превратиться в бунт, в восстание, а там... там армия придет, и погоны полетят, и мундиры, и головы...

Время будто затормозилось и остановило свое неумолимое течение, тишина тягостно звенела в ушах, словно перед расстрельным выстрелом, казалось, всё предрешено и расправы не миновать, но вдруг...

- Стойте! - возопил Михайло Евдокимович. - Ваше благородие, стойте!

Полицмейстер растерянно замер, девушка бессильно сползла на мостовую, городовые дернулись было, но встали, как вкопанные, толпа, подавшаяся в безликом порыве, отхлынула, и Михайло Евдокимович дрожащим голосом сказал:

- Поклеп навел, - сглотнул тугой комок в сжавшемся в спазме горле, кашлянул, и уже спокойнее добавил, - попутал меня дьявол, Ваше благородие, поклеп навел. Заплатил старик, все, до копеечки, вот вам крест, все заплатил.

- Чеегоо? - протянул полицмейстер. - Что это за балаган такой, Михайло Евдокимович? Что вы мне тут врете сейчас такое, как это заплатил?

- Запамятовал я, - опустил глаза Михайло, - дурман нашел, старческий, наверное. Вот как встал из-за стола старик, да пошел к двери, я тарелку убрать хотел, а под ней деньги лежат. Все, до копеечки, вот те крест.

И перекрестился дрожащей рукой.

- Это... - покачал головой полицмейстер. - Немыслимо...  Это ж надо... Уважаемый еще человек, и такое...

- Прости меня, народ, - бормотал Михайло, - и спаси Христос.

Полицмейстер пришел в себя, одернул шинель, искоса глянул на бьющуюся в рыданиях на мостовой девушку и двумя огромными шагами преодолел расстояние до трактирщика.

- Ну, знаете, - прорычал прямо в лицо, сжал кулак и поднес к носу Михайлы Евдокимовича, - я вас вот так! Вот так!

Рывком развернулся, гаркнул “Отпустить старика!“, зло оглядел толпу и пошел сквозь нее, расступающуюся, прочь. Городовые, секунду растерянно потоптавшись, поплелись следом, толпа же, поняв, что представленье окончено, начала медленно расходиться, и вскоре на площади осталось всего три человека: девушка, распутывающая старику руки, да дрожащий и бормочущий Михайло Евдокимович.

  И ему было очень страшно, но почему-то уже совсем не стыдно.

© deymos, 03.08.2017. Свидетельство о публикации: 10050-151014/030817

Комментарии (15)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
11
Ответить
deymos,  матроскин жо. Коты они оч известные, я меньше, и вдобавок дикая — фоторужья боюс. А ты не хочешь поставить то твоё про делитнувшего тело?
12
deymos04.08.2017 11:43
Ответить

Ольга Авербах, оно специфическое и публика реагирует неоднозначно))
но поставлю
 

13
Sahara05.08.2017 07:18
Ответить
Понравилось. По-моему это случай, когда каждый читатель решает для себя вышел бы или нет.
14
deymos05.08.2017 07:49
Ответить

Sahara, в том и задумка) вовлечь читателя, с другой стороны — показать серьезность и психологическое напряжение момента, и вот я не знаю, получилось ли, потому что комментарии по большому счету все общие.

15
Sahara05.08.2017 07:53
Ответить
deymos,  да конечно получилось! Другое дело что большинство понимает, что слабо такое же сделать… Отсюда горьковатое послевкусие. У меня, например, четкое убеждение, что толпа редко бывает права. Избегаю таких ситуаций в принципе. А значит спасти никого не смогу. И меня не смогут…
Загрузка, подождите!
Страница: 1 2
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...