инет

Куриная голова, или 0-один
новые / Проза / Читателей: 37
Инфо

КУРИНАЯ ГОЛОВА, или 0-ОДИН


В начале было слово с балкона восьмого этажа, и слов было два:
«Смотри»
«Ураган»
Но статуи внизу – то ли из-за дождя, то ли из-за высоты – не повернулись туда, куда указал палец Александра. А указывал он на море, и по морю действительно гулял ураган. Он сутулился и упирался головой в чёрное грозовое небо, сразу за ним был просвет из сверкающих бликов водной глади, обрывающейся синим краем неба между эвкалиптом и левым крылом здания корпуса №4. Рукав урагана пылил по воде и приближался. Вихревые потоки, поднимающие тени, двигались по спирали неестественно медленно и от этого казались вполне материальными и твёрдыми, как стены башни, которая извивалась, соединяя воду в море с водой в небе гигантской серой пуповиной.
– Я видел все твои четыре попытки, ураган. Я видел все четыре, – шёпотом в плечо говорил Александр.

– Смотрите! Ураган! – вдруг закричали люди, появившиеся на соседних балконах. Дальше считать попытки урагана не имело смысла и интереса, и Александр отправился вниз разворачивать статуи. Спускаясь на лифте, между пятым и четвертым этажом он вдруг понял, что перемещение и поворачивание статуй – это, на самом деле, дикая и идиотская затея и ещё, что скоро будет четыре часа и ему давно пора на процедуры. Внезапно прозвучало пронзительное «Дзынь!», и лифт остановился и затих на первом этаже, потом заскрежетало что-то, и Саша почувствовал натяжение стальных тросов где-то вверху.
Дверь лифта медленно открылась, но за ней не было ни коридора, ни ламп и картин, а только ковёр, терзаемый ветром, уносящийся вверх в воронку рукава урагана. Александр улыбнулся, и его улыбка значила только то, что он был прав и ураган этот был не для них, а шел именно к нему. Шаг. Второй шаг. Свист ветра. Кувырок. Когда ковёр кончился, Саша оказался один на один с сумасшедшими вращениями, и уже невозможно было определить направление движения скрученного в клубок человека.
«Дзынь!»
– Небеса Небесные. Прямо по коридору вторая дверь налево – Бог, – произнес женский голос в тот момент, когда Саша уже вцепился в ручку этой второй двери слева и подумал: что лучше, постучать или громко кашлянуть. Но дверь приоткрылась, и он рухнул на пол между косяком и полуоткрытой дверью.
В кабинете за столом сидел и писал что-то седой мужчина с бородой, в очках и белом халате.
– Можно? - с неожиданно горным эхом произнес Александр.
– Проходите. Раздевайтесь и ложитесь на кушетку, – проговорил человек, взглянув на сидящего на полу Сашу, причем очки его продолжали смотреть в написанное, а отвлеклись на гостя только глаза, и те на пару секунд, не дольше.
– И штаны снимать? – спросил Александр, стягивая майку.
– Штаны оставьте, – уже не отрывая ни взгляда, ни шариковой ручки, продолжал человек. – Вас что-то беспокоит?
– Да. Ураган, – сказал Александр, уже лёжа на кушетке.
– Ураган это понятно, – отложив ручку и встав со стула, сказал мужчина и, подойдя к лежащему Саше, надавил ему на грудь. – Здесь больно?
– Нет, – Александр почувствовал холодные руки на своей груди.
– А здесь? – Задал вопрос мужчина и, подсунув ладонь под его ребро, вырвал сердце, которое продолжало биться в его руке и кровоточить.
– Нет, – глядя в потолок и прислушиваясь к своим ощущениям, ответил Александр.
– Ну и хорошо, – швырнул в урну сердце мужчина и вытер окровавленную руку о собственный халат.

Александр закрыл глаза и тут же почувствовал, как его ноги ступнями натыкаются на что-то твердое, затем он услышал шаги и, открыв глаза, увидел, что они уже идут по длинной пустынной набережной, а вокруг вечереет и становится свежо.
– Видишь ту педальку? – показывая на прикрученную к забору велосипедную звёздочку с приваренной к ней педалью, заговорил Бог. Цепь от звёздочки уходила вертикально вверх, далеко-далеко, и исчезала в темноте прохладного неба. – Покрути ее.
– Зачем? – недоверчиво отозвался Саша.
– Покрути, покрути. Увидишь, – по-отцовски улыбаясь и поглаживая пальцами шорты, продолжал настаивать Бог.
Саша подошел и стал медленно проворачивать велосипедную педаль. Ему показалось, что стало еще темнее и еще, что кто-то фонариком светит ему в спину. Обернувшись, он увидел повисшую над темной морской водой круглую белую луну и такую же белую дорожку, которую она оставляла на металлической ряби поверхности моря.
– В другую сторону! Крути в другую сторону, – уже смеясь и с мальчишеским азартом продолжая трепать шорты, сказал Бог.
Александр закрутил педаль обратно, и вдруг небо начало светлеть, а там, на горизонте, из моря вынырнуло огромное красное солнце – и с каждым поворотом педали оно поднималось все выше.
– Стоп! Стоп. Хватит, а то жарко будет. Вот так оставь, – командовал Бог.
Саша же, глядя на солнце, крутил педаль то в одну, то в другую сторону, заставляя светило, подобно мячику, отскакивать от плоскости морской глади.
– Хороший фокус, – похвалил он, – а где педаль для урагана?
– Для урагана – другое. Пойдем, покажу. Только для этого поставь на 15:45. – Сказав это, Бог достал из кармана электронные часы «Montana» без ремешка и отдал Александру команду крутить педаль. Солнце стремительно поползло вверх, натыкаясь на серую вату облаков.
– Стоп! – глядя на часы, махнул рукой Бог. – Смотри, вот он.
И действительно, прямо перед ними в море застыл огромный смерч.
– Подойди вон к той модели. – Бог показал рукой на макет санатория “Юность“, и они оба направились к нему.
– Вот, глянь, это ты, – показывая пальцем на крохотную фигурку человечка на балконе картонного корпуса, произнес Бог. – А вот ураган.
Бог достал из кармана маленький металлический волчок, поставил его острым концом на картонное море и запустил – и тут же полил дождь, педаль начала со скрипом поворачиваться вперёд, а главное, ураган ожил и загулял по морю. Волчок врезался в пластмассовую пальму и, оттолкнувшись, споткнулся, наклонился и перестал вращаться, тогда Бог завел его во второй раз, потом в третий. А Саша принялся поворачивать крохотные прототипы статуй к морю. С четвертой попытки волчок всё-таки прошел в центр пальмовой аллеи на набережной, и ураган тоже протиснулся где-то рядом на сушу – его рёв было хорошо слышно из-за звука ломающихся сучьев. Саша повернул голову и увидел, как в ста метрах от них с жутким треском продирается сквозь деревья, подбрасывая и закручивая ветки, огромная темно-серая воронка, изгибающаяся и уходящая высоко в такое же темное, кривляющееся и сверкающее вспышками молний облако. Потом он снова посмотрел на макет. Волчок на нем двигался по миниатюрной аллее прямо к корпусу №4, где уже на многих балконах появились новые фигурки, а фигурка Александра исчезла... Волчок продолжал двигаться вперёд и остановился около входа в четвертый корпус.
Саша посмотрел на Бога, потом перевел взгляд на возвышающееся над многочисленными деревьями здание корпуса и увидел, как ураган застыл строго перед ним и, продолжая изгибаться, уже не двигался с места.

– Зачем я тебе? – наконец произнес он, не отводя взгляда от урагана. – Я же не случайно здесь?
– Ты мне низачем, – улыбаясь, начал говорить Бог. – Это я нужен тебе. Это не я искал тебя, а ты меня все время. Ну, вот – ты меня нашел... Вот такие дела, – сказал Бог и рассмеялся от неловкости того, что два мужика стоят на набережной и спорят о том, кому из них это нужнее. И добавил:
– Пойдем, поедим. Тут есть один интересный ресторан, называется «КПЗ».
– КПЗ? В смысле, тюрьма что ль?- с недоумением переспросил Саша.
– Ну, это стилизованный ресторан. Кстати, очень популярный. Кому ностальгический, а кому просто интересно... на будущее.

С этими словами они уже шли дальше по набережной в направлении крохотной будки с обшарпанными красными буквами сверху: “КПЗ“. При входе расстилалась алая ковровая дорожка, и это выглядело довольно нелепо, поскольку, проходя через дверной проем, приходилось пригибаться, чтобы не удариться о косяк головой.
Внутри было душно и жутко воняло, справа помещение разделялось перегородкой из оргстекла, а за ней сидел парень в милицейской форме. На его груди красовался бейджик с именем “Константин“, в перегородке виднелись диалоговые отверстия.
– Нам VIP на 5 часов, – заговорил Бог, нагнувшись к отверстиям.
Парень в милицейской форме снял трубку с телефонного аппарата и нажал на единственную клавишу на нем: – Вить, оформляй тут двоих, – и тут же в дверь, куда они только что вошли, вбежал другой парень, но уже покрупнее, с резиновой дубинкой и заорал: – Руки за голову! Лицом к стене!
Бог спокойно выполнил этот приказ, и Саша, глядя на Божью послушность, повторил то же самое. Парень начал ощупывать сначала Бога, затем Александра, после чего смачно ударил последнего дубинкой по печени и повел обоих, подгоняя тычками в спину, к серой металлической двери. Потом, гремя ключами, начал открывать многочисленные замки.
Наконец, дверь отворилась, и они вошли в маленькое помещение, где по обеим сторонам стояли металлические нары, между ними располагался деревянный табурет, у входа справа размещалась параша. На стене напротив входа зияло небольшое решетчатое окно. Раздав ещё по удару, Витя поспешил удалиться. Дверь за ними с грохотом закрылась – и наступила тишина. Они оба сели на нары, друг напротив друга.
– Чего-то у меня аппетит пропал, - глядя на парашу и потирая ушиб от дубинки, заговорил Саша.
– Ничего-ничего. К вечеру привыкнешь и проголодаешься, – улыбаясь, ответил Бог и лег, растянувшись на нарах.
– В смысле «к вечеру»? Пойдём-ка отсюда...
– Всё. У нас пять часов, раньше этого времени нас никто не выпустит. А если ты начнёшь колотить в дверь, то получишь порцию ударов дубинкой, за которые, кстати, тоже нужно доплачивать потом, – продолжал отвечать Бог с неизменной улыбкой, которая постепенно начинала раздражать Александра.
– Ну, и зачем это нам нужно? – со злостью спросил он.
– Ну... Затем же, зачем и всем остальным. Посидеть, подумать, поговорить, - начал отвечать Бог, глядя в потолок. – Вот, смотри. Ты слышал о такой рыбе – фугу? И о том, что, если ее неверно приготовить, то можно отравиться и даже умереть? Так вот, люди платят бешеные деньги не за вкус этой рыбы, а за возможность испытать новые острые ощущения. Или, например, ты приходишь в китайский ресторан, а там при тебе готовит не китаец, а, допустим, замаскированный под китайца казах. Тебя это возмутит? – не отрывая взгляда от потолка, спросил Бог.
– Я не был в китайском ресторане, – мрачно буркнул разгневанный Александр, – Но, думаю, китаец был бы там более к месту.
– Ну, вот, я об этом и говорю. Людям нужно, чтобы в китайском ресторане им готовил китаец, а не узбек или тувинец. И им хочется, чтоб в китайском ресторане их накормили тараканами, собаками или огромным осьминогом и чтоб ещё предложили побороться с ним перед трапезой. Чтобы у китайца был огромный тесак, и чтобы на его плите плясал и взлетал клубами огонь, и блюда должны быть полусырыми и ещё шевелиться, когда они станут их есть. И это не из-за потрясающего вкуса и свежести – это для того, чтобы сфотографироваться с обвившим их шеи осьминогом и потом говорить, что там было жутко грязно и опасно и повсюду косоглазые, но он не зассал и сожрал это, и остался жив. Вот для этого и ходят в китайский ресторан. А “КПЗ“ – это ресторан для тех, кого китайцем с тесаком уже не удивишь. И тут, понимаешь, все должно быть правдоподобно, поэтому нас бьют и закрывают по-настоящему, и следы крови на стенах, и вонь от параши вполне себе естественного происхождения, и кушать мы станем не суп черепаховый, а натуральную баланду. Вчера, например, одному клиенту сломали два ребра.
– Идиотизм, – глядя по сторонам и замечая следы крови на стене у двери, подытожил Александр. – Полностью с тобой согласен, Саша. Сюда приходят не баланду кушать, сюда приходят выйти отсюда. Грубо говоря, главный десерт этого заведения всегда один и тот же – свобода, именно само ощущение того, что ты свободен. Вот такой парадокс, человек готов заточить себя только ради того, чтоб ощутить эйфорию от освобождения, и поэтому чем дольше тут сидишь, тем вкуснее десерт. Люди странные создания.
– Так они же твои создания!
– Ничего подобного, – рассмеялся Бог. – Я не имею к этому никакого отношения. Это вы создаёте меня, так что это я ваше творение. Я – ваше коллективное творение. Вот, смотри сюда, – Бог вытянул палец вверх в направлении тускло горящей лампочки на потолке и бьющегося об нее мотылька.
Александр посмотрел и даже начал слышать эти удары, с которыми мотылек бился о стекло.
– Мотылек бьётся о лампочку. Лампочка – это бог мотылька, ну, точнее, не сама лампочка, а свет, к которому мотылек так стремится. Но в данном случае мы будем говорить о лампочке, потому что она излучает свет. У мотылька есть миссия и свой бог, к которому он будет идти, пока не умрет. Но лампочка-то понятия не имеет о том, что она бог для мотылька. Ну, может, она и догадывается, поскольку есть ощутимый контакт между ними… – тут Бог рассмеялся от нелепости собственных слов и продолжил: – Но они, Саш, живут как бы в разных измерениях для того, чтоб смочь понять друг друга. Точно так же мотылек относится к людям, они для него... Ну, все равно что, скажем, горы – мотыльки не видят в людях венец творения, да, собственно, вы для мотыльков размытые пятна где-то там, внизу – у них есть Свет. Вот и Тот, кто вас всех создал, так же относится к вам – как эта лампочка к мотыльку, Он вас просто не видит и не может видеть, потому что вы из разного теста с Ним. А я – это тот, которого хотите вы. Такого, который все знает, все помнит, и все видит. Но прикол в том, что я теперь есть, но я ничего не знаю, не помню. Ну, это как придумать того, кто умнее тебя самого и ответит тебе на все твои вопросы. Я-то, конечно, отвечу, но это будут ваши же ответы на ваши же вопросы. А вот это уже точно идиотизм...

Потом Бог говорил ещё что-то – про траекторию полета мотылька, и про мотылька в разрезе, и про нервные окончания и схожесть их со спиралью лампочки, и про то, как все движения насекомых связаны с человеческими эмоциями…
Но взгляд Саши уже не блуждал по собеседнику, не скользил по потолку – его взгляд тихо угасал, а голос Бога был все дальше и дальше от этой камеры, от этой набережной, от этой планеты, пока не превратился в одно сумбурное эхо без начального звука, а после и вовсе слился в монотонный гул. Александр уже чувствовал всю бутафорность своего существования и проваливался из нее во что-то более осязаемое, как будто съезжал на невидимом лифте этажом ниже, где было светлее и отчётливее просматривались детали окружающих его лиц.

Это были студенты его группы из далёкой юности, они шумно переговаривались друг с другом, стоя на улице у входа в четвертый корпус Политехнического Университета. Небо было голубым, воздух – прохладным и прозрачным, листья на деревьях чуть начинали желтеть. Чувствовалась общая напряжённость, и это передалось Александру – он тоже стоял среди толпы с красным полиэтиленовым пакетом, в котором лежали общая тетрадка и ручка.
Раздался скрип открывающейся двери, и толпа оживилась, сдвинулась с места и понесла Сашу сперва внутрь корпуса, а после на четвертый этаж, к аудитории номер 4-113. По мере приближения к ней общая напряжённость и волнение усиливались, и Александр понял, что это явно не лекция, а скорее экзамен. Подойдя к аудитории, студенты притихли и медленно начали просачиваться в помещение, подходили к кафедре, брали билеты и расползались по аудитории, подальше от красных глаз руководителя кафедры Льва Денисовича, который молча наблюдал за хаотичным перемещением студентов.
Саша подошёл к столу, взял билет и отправился занимать место поближе к окну (он всегда, будь то автобус, лекция, столовая, занимал место возле окна). Затем протиснулся между скамейкой и партой, сел, достал ручку и принялся читать билет.
Первый вопрос требовал решить уравнение. Александр с ужасом начал искать среди разнообразных символов этого уравнения визуально знакомые ему, потом тщательно перебирал в памяти знания, которые могли бы ему хоть как-то помочь. Надежды на решение не было практически никакой.
Тогда он перешёл ко второму вопросу билета. Прочитал его молча, шевеля губами: «В чем смысл жизни?“ И по первым ощущениям второй вопрос показался ему гораздо проще первого. Он вырвал листок из тетради и написал: “Билет номер 404“. И ниже поставил цифру два. Прикусил ручку и задумался, оглядывая студентов группы, которые уже все заняли свои места и в отличие от него что-то писали; потом он посмотрел на Льва Денисовича.
Лев Денисович выглядел довольно странно: внешне он напоминал валета червей – из под оранжевого берета вились густые каштановые кудри, над тонкой верхней губой аккуратно лежали черные расчесанные усики, на лбу между глаз алел большой прыщ… Да и одет он был тоже весьма причудливо, в сине-желтый шелковый расшитый халат с рюшами и петлями. Их взгляды встретились, и Александр судорожно опустил глаза на листок и сделал вид, что он тоже пишет. Хотя писать было абсолютно нечего. Точнее, ответ на второй вопрос можно было писать хоть всю жизнь, не останавливаясь, но понимание того, что ответ должен был быть точен, лаконичен и лишен размытых безосновательных рассуждений, вгоняло в тоскливый ступор. Он подумал и зачеркнул цифру два.
Сашу вдруг начало нервно трясти – оттого что все что-то пишут, оттого что время идёт, оттого что он ни черта не знает, от этого пристального взгляда преподавателя, от своей собственной никчемности и уязвимости перед этими обстоятельствами. В животе заурчало, по телу пронесся озноб, он снова и снова стал перечитывать вопросы – первый, потом второй, потом снова первый. И снова осматривал аудиторию – все по-прежнему, не отвлекаясь, писали. Он уже просто надеялся увидеть хоть одного студента, находящегося в таком же ступоре, как он сам; но все усердно строчили, и от этого ему становилось ещё больше не по себе.
Заметив часы в центре над кафедрой, Саша оробел – ему показалось, что он видит, как минутная стрелка ползет от цифры к цифре. Вспомнив, что есть ещё тетрадь, он снова посмотрел на Льва Денисовича – тот сидел, надев очки, и что-то читал, уже не глядя на студентов. Александр открыл тетрадь. На первой странице ручкой был нарисован трехмерный крест и под ним в таком монолитном параллелепипеде надпись: «1 курс». Он перевернул страницу – она была пуста, и все последующие тоже. Ком медленно начал подступать к горлу, глаза слегка заволокло надвигающимися слезами, и Саша отвернулся к окну.
Там, за окном, от лёгкого ветерка шевелились деревья, а на небе появились и начали барахтаться над соснами черные грозовые тучи. Он стал наблюдать их немое движение, представляя шум, который природа за окном должна была производить. Окна аудитории были плотно закрыты, поэтому стояла нервозная тишина и не было слышно, как снаружи, кажется, начиналась гроза. Саша наблюдал, как быстро свет сменяется тенью, то освещая качающиеся кроны деревьев, то погружая их в сумрак. В голову лезли мысли о том, что раньше на этом месте не было ни корпуса №4, ни университета, ни студентов, ни Льва Денисовича – а стоял сплошной лес, где все было просто, где бродили звери, пели птицы, и не нужно было ничего писать, ничего учить, ничего сдавать и никаких уравнений.
И тут Александру показалось, что аудитории больше нет, а сам он сидит за партой на дереве в густом лесу, на уровне четвертого этажа. И дерево под ним раскачивается и шумит, а там, впереди, на берёзе раскачивается, на прикрепленной к стволу кафедре, Лев Денисович; и все студенты тоже раскачиваются на соседних деревьях, и некоторых не видно за листвой, а небо все темнее и темнее, и вокруг сплошной стеной стоит лес.
Саша заглянул под парту и увидел уходящий вниз, сужающийся перспективой ствол сосны, к которому была приделана его парта. Слышался мерный скрип дерева, земля внизу уходила то влево, то вправо. А там, на земле, под его сосной сидел волк и, задрав голову, смотрел на Александра. Причем Саша не сразу его заметил: волк был небольшой, серый и сливался с хвоей внизу. Потом он рассмотрел, что практически под всеми студентами в той же позе сидело по волку.
Часы, висевшие на ветвях берёзы над кафедрой, показывали, что до конца экзамена осталось меньше десяти минут. Саша начал ловить ручку, катающуюся по столу от постоянного раскачивания. Поймав ее, он собрался, протер глаза и стал писать – хоть что-нибудь, вспомнив, что чаще всего на такие многоуровневые громоздкие уравнения бывает очень простой ответ: либо икс равен одному, либо нолю. Александр выбрал «икс равен одному», но необходимо было написать решение, и тут он сообразил, что достаточно будет наличия решения, его никто и читать-то особо не станет, увидев ответ – одно лишь присутствие текста в решении, возможно, сработает. Обхватив парту левой рукой и прижавшись всем корпусом, чтобы не вывалиться из нее, он написал: игрек стремится к бесконечности, бесконечность больше ноля, поставил знак «следовательно» и написал ответ: икс равен одному.
Затем посмотрел на часы, которые уже кричали ему, что времени больше нет, осталась всего минута. Поэтому на вопрос «В чем смысл жизни?» он написал первое пришедшее в голову умное слово. Он снова вывел цифру «два», поставил точку и нацарапал слово «з а б в е н и е». И тут прозвенел звонок, и Лев Денисович, сняв очки, тихо сказал: «Сдаём работы».
После этих слов Лев перестал раскачиваться, а его берёза плавно растворилась в воздухе. Потом начали проявляться стены аудитории, раздался шум встающих со своих мест студентов. Александр ещё раз посмотрел на написанное им и пошел сдавать свою работу вместе с остальными.
Положив листок в общую стопку и подойдя к двери, он почувствовал что-то необычное в моментальном прекращении шума от выходящих студентов и впереди, и за его спиной, обернулся и увидел совершенно пустую аудиторию; повернулся обратно к двери и открыл ее.
За дверью была комната с толпящимися людьми, которые переодевали маленькую бабушку в кошку, повязывая ей белый платок на голову, и подсовывали в соседнюю комнату, где за длинным столом беседовали уже другие люди. Бабушка действительно была размером с кошку, она сидела молча на ковре и слушала, о чем говорили присутствующие. А люди за столом говорили о консервировании томатов, и вот Саша уже сидел среди обсуждающих и доказывал, что крышку при закатке банок кипятить не обязательно, и рисовал график, на которой ось «икс» отвечала за время, а ось «игрек» – за размножение грибка на крышке банки, но выходила почему- то синусоида.
Внезапно в разговор про консервирование начали прорываться слова Бога, становясь интенсивнее и громче, тогда Саша наконец осознал, что спит, и открыл глаза:
– Мотылек сам по себе не может ничего понимать. Так думает современный человек – и, естественно, заблуждается. Просто человек, благодаря своей глупости и недалекости, не разделяет логики, которую не понимает сам и не считает ее разумной. Но это не так....
– Чо, все дураки, что ль? – сонным голосом перебил Бога Саша.
– Именно все, и именно дураки, – без иронии в голосе подтвердил Бог, и его взгляд, направленный в никуда, стал серьёзен и даже несколько опечален. – И это самая главная проблема Homo sapiens – человека разумного. Человек утратил способность быть разумным.

Тут раздался резкий скрипящий звук, маленькое металлическое окошко на двери открылось, и на железную подставку с грохотом плюхнулась алюминиевая миска, сверкнул половник и вылил в миску желто-коричневую жижу. Бог подскочил к двери и схватил миску. Не ее место плюхнулась вторая. Камера наполнилась пронзительной теплой вонью. Потом блеснула металлическая кружка, половник с чем-то жидким, и на кружку водрузился кусок черного хлеба. Окошко с лязгом закрылось, и наступила тишина.
Бог аккуратно поставил посуду на табурет, азартно потер руки и с каким-то воодушевлением произнес: – Ну! Налетай! – после чего, достав из-под шконки две алюминиевые ложки, вручил одну Александру. Саша взял ложку и внимательно посмотрел на Бога.
– Без молитвы? – с издевкой произнес он.
Бог расхохотался:
– Ну, давай. Начинай! Я же не могу молиться сам себе.
И Александр, так же ёрничая, начал:
– Господи! Если ты слышишь меня, благодарю тебя за эту скромную пищу, за этот ясный новый день, за кров и за мир. Аминь.
Бог не переставал хохотать.
– Аминь, – отдышавшись, повторил он вслед за Александром и тут же склонился над тарелкой и начал резво есть. Саша смотрел, как шустро шевелится его седая борода, как на ней появляются оранжевые потеки.
Аппетита не было. Саша повозил ложкой по своей миске и откинулся обратно на нары.
– Зря не ешь, – причмокивая, заметил Бог, – в следующий раз подкрепиться получится еще не скоро. На самом деле, есть можно – это, конечно, не домашняя еда, но все же...
Из уст Бога «не скоро» прозвучало настолько убедительно, что Саше показалось, что это запросто может затянуться на вечность, а то и того дольше. Но есть все равно не хотелось – и запах, и духота совершенно не пробуждали в нем аппетита.
Он встал и подошел к стене, где наверху, на высоте вытянутой руки, находилось небольшое зарешеченное окошко – в надежде, что хоть там будет дышаться свободнее. Из окна струился яркий белый свет, играющий множеством микроскопических комочков пыли, прямоугольный луч падал точно на табурет, на котором стояла баланда. Александр провел взглядом по траектории этого луча и опять посмотрел на Бога, тот уже допивал что-то из кружки. Саша стал завороженно любоваться этими катышками, висевшими в воздухе и сверкающими в потоке света, тем, как они медленно переливаются в ласковых лучах, и вспоминал о чем-то из детства.
О том, как он видел нечто подобное летним утром, когда свет проникал к нему на подушку из приоткрытой двери балкона, с улицы доносились звуки машин, голоса людей, а сон никак не хотел отпускать и проваливал всё дальше и глубже, заставляя сильнее кутаться в мягкое пуховое одеяло от бодрящего свежестью утреннего воздуха.
– Сейчас мы вот этот табурет подставим и посмотрим, подожди, – засуетился Бог, переставляя посуду на шконку.
Александру показалось странным, что из окна не доносилось совершенно никаких звуков, потому что по его вестибулярным расчетам там должно было быть море. А море всегда наполнено разнообразными звуками, будь то плеск волн, крики чаек, даже полный штиль имеет свой характерный шум.
– Я хочу тебе кое-что показать, – схватив табуретку и направившись к Александру, заговорил Бог. Он подошел, поставил табурет на пол у стены под окном и залез на табурет первый:
– Иди сюда, смотри.
Саша залез тоже – табурет был достаточно широким, чтобы они уместились на нем вдвоем. Окно было разделено тремя вертикальными стальными прутьями, а за ним не было ничего, ни неба, ни земли. И это не был туман, это был свет – не слепящий, от которого приходилось бы щурить глаза, не холодный, не теплый – свет был белым.  Источника света в зоне видимости не наблюдалось. У Саши тут же закружилась голова.
– Что это? Где всё? – немного напуганно заговорил он.
– Подожди, я еще не нарисовал, – успокоил его Бог. – Вон, смотри, идут.
И вдруг в центре света Саша заметил тоненькую изгибающуюся нить, от которой, проявляясь, начала расползаться в разные стороны поверхность. Нить приближалась и утолщалась, и стали слышны голоса, и вот это была уже не нить, а вереница, состоящая из людей, уходящая куда-то за горизонт, который уже тоже практически полностью проявился – и теперь Александр видел огромное пшеничное поле, заканчивающееся линией горизонта,  а над ним кудрявыми облаками живописно повисло вечернее летнее небо.
Голоса раздавались совсем рядом, там проявились люди, и они возникли настолько близко, что можно было рассмотреть их лица. Тут было начало вереницы, этой петляющей колонны, даже не начало – она просто шла от правой стены окна и, изгибаясь и уменьшаясь, тянулась до самого горизонта. Те, которые выходили справа, внешне очень походили друг на друга – чуть сутулые, они шли и разговаривали, их голоса сливались в гул, но не друг с другом говорили, а просто – шли и произносили что-то.
– Узнаешь? – спросил Бог и посмотрел с загадочной улыбкой на Александра.
– Кого?
– Себя. Подожди, – сказал Бог и, набрав воздуха в легкие и схватившись за прутья обеими руками, закричал:
– Саша!!!
Трое из колонны обернулись в его сторону. И тут Александр обомлел, узнав себя – каждый из этих троих был им. Они, повернувшись, практически синхронно помахали окну, и Бог, просунув руку сквозь прутья, помахал им в ответ.
– Это я? – не отрывая глаз от вереницы и начиная узнавать абсолютно в каждом из этих людей себя, тихо произнес Саша.
– Да, это все ты, от мала до велика. Это ты, как вижу тебя я, да и не только я – это ты, как видит тебя всё, что не является тобой, как видит тебя твой Создатель, – принялся объяснять Бог.
Стало понятно, что разговор начат, и будет он долгим и малопонятным.
– А куда я иду? Сюда? – перебил Саша, повинуясь внезапно посетившей его мысли. – Что там за горизонтом?
– Нет. Там... там... – Бог внезапно сбился, его голос задрожал, а на глазах проступили слезы, – там яма. – И, отвернувшись, заплакал, и заплакал навзрыд, и плечи его судорожно затряслись.
Александр снова уставился в окно. Три человека, которые поворачивались помахать рукой, сменились другими – это можно было понять по изменившейся одежде идущих – вереница длинной змеей продолжала виться по полю. Само поле переливалось волнами, по нему плыли тени от глупеньких туч, гулял ветер, оно играло цветами от насыщенного зеленого до золотисто-желтого.
– А они... А что я говорю? Я не могу разобрать ни слова, – заговорил Саша, чуть коснувшись плеча рыдающего Бога. После прикосновения плечи сразу перестали вздрагивать, и Бог, с неожиданно широкой и искренней улыбкой повернувшись к нему, заговорил:
– Неужели ты не помнишь?
Александра даже немного передернуло от такой перемены настроения:
– Не помню что?
– Свои стихи.
Бог театрально прокашлялся и начал напевно, натужным баритоном читать стихи:

Мой хоровод ушел за горизонт,
Утанцевал мой босоногий мальчик.
Я из-за спин не вижу ничего,
А он застал, нас в даль манящий, пальчик.

Мой хоровод змеился и петлял
Сквозь толщу леса, обходя деревья.
Держусь за талии, иначе бы упал,
Нарушив целостность упругих звеньев.

Мой хоровод злой ветер растрепал,
И испалило прОклятое солнце;
Цепями целыми, порой, заболевал,
Когда дождями поливала осень…

Но

Мой хоровод найдет свой пароход,
Играющий волною ярких бликов –
И заберётся весело на борт
Весь Я, от мала до велика.

И поплывем мы в тайные края,
Не снившиеся ламповому аду,
Потом сойду гурьбой на берега
И заново начну свою ламбаду.

Закончив, он резко махнул головой, как бы кланяясь в ожидании аплодисментов.
Саша вспомнил эти слова: это были его стихи. Его не понятые никем, и даже им самим, записанные интуитивно когда-то очень давно строчки.
– Так вот, – продолжил Бог, – в этих стихах ты уловил самую суть того, как все происходит на самом деле. Человек не способен осознавать себя вне времени, он видит лишь коротенькие слайды своего “Я“, разделенного на временные промежутки, а Вечность… – слово «вечность» Бог произнес громко и так пронзительно, что Саше показалось, эхо от этого слова еще несколько секунд гуляло от стены к стене их камеры. – ...видит тебя узором на воде, который тут же исчезает в таком же мгновении, в каком исчезает сама вечность. Время ощущает только человек, ну, и окружающий его мир. На самом деле ты появляешься и умираешь моментально, вот такой вот змеей, таким узором, следом летящей искры, а точнее следом отблеска искры, и твоя траектория всегда зависит не от тебя, а от иных обстоятельств, которые выполняют функцию равновесия системы, и это невозможно изменить, поскольку это уравнение всегда должно возвращаться к нулю. Мироздание появляется только для нас из ниоткуда, и туда же проваливается. Можно сказать, что его и не было никогда, но способность разделять эти вспышки на временные слайды и делают этот мир настоящим. А ничто по-прежнему остается ничем, не изменяя своего состояния – в связи с отсутствием времени на это. Потому что там, откуда мы все, времени просто нет. Мы лишь всплеск небытия, который уравновешен таким же отрицательным выплеском в ноль. Вот…
Александр посмотрел на Бога так пристально и недоумённо, что тот невольно отвёл взгляд на окно.
– Ну вот, смотри, – заговорил Бог снова. – Видишь муху?
Александр взглянул в окно – за окном опять все поменялось, и теперь там была комната, а еще точнее, это была их же камера, как будто они смотрели не в окно, а в зеркало, в котором сами не отражались, а отражался только окружающий их интерьер. Он обернулся, посмотрел на камеру, потом снова уставился в окно и, наконец, заметил там муху.
– Видишь, как она летает?- спросил Бог, и Саша присмотрелся к мухе, к ее хаотичному полету в центре камеры.
– Смотри: если представить муху вне времени…
После этих слов муха начала оставлять след, похожий на застывшую в воздухе красную нить, которая начала изображать все зигзаги мухи и оставлять висеть их траекторию в воздухе.
– Достаточно, – резко оборвал Бог, и муха, подобно подбитому истребителю, оставляя красную полосу, рухнула на пол.
Теперь Александр видел красный клубок в воздухе и нить, спущенную вниз, в совокупности вся эта странная конструкция напоминала трехмерный схематичный красный цветок, проросший в центре двойника их обшарпанной камеры по ту сторону окна.
– Если сложить муху в течение этих пятнадцати секунд, то мы получим примерно вот такую инсталляцию. Но суть в том, что там, ни на одной из этих точек мухи сейчас нет – однако, она есть там повсеместно именно в этот интервал времени, если брать его скопом , всеми слайдами разом. А парадокс вот в чем: невозможно взять именно тот промежуток, если времени просто нет, поэтому ни мухи, ни ее движения, ни ее существования официально нет, и не может быть, – многозначительно ковыряя воздух пальцем, произнес Бог.
– «Официально» для кого? – глядя на растворяющийся в воздухе цветок, спросил Александр.
– Для них! – уже окончательно проткнув воздух, сказал Бог.
– Для кого «для них»? – не отставал Саша.
– Для тех, кто все это придумал, – продолжал Бог. – Вы для них – всего лишь рисунок на полу в их снах, которых, как ты наверно догадываешься, им не снится. Точнее, в их снах, которые бы могли им сниться, будь у них на это время. Но времени , сам понимаешь, там нет.
Одновременно с этими словами камера с мухой за окном перестала быть трехмерной и превратилась просто в лист с изображенной на нем комнатой, прикрепленный с внешней стороны стены их камеры на месте окна. Верхний край этой картинки отклеился и отогнулся наружу, открывая дневной свет, гул и уходящую вдаль вереницу Александров, затем отклеился и второй край, и нарисованный интерьер, шелестя и изгибаясь подобно осеннему листу, улетел куда-то вниз за окно и тут же пропал из зоны видимости.
Александр просунул руку сквозь решетку, убедиться, что пейзаж, который он сейчас видит, не окажется еще одной иллюзией, приклеенной к окну – но рука свободно нырнула навстречу солнечным лучам и осветилась ими, и он кожей почувствовал легкое дуновение прохладного ветерка.
– Как это? – повернувшись к Богу, спросил Саша. – Как ты это делаешь? – на что получил расплывшуюся добрую улыбку во все лицо, глаза Бога сделались щелочками, а просвет между усами и бородой разломился, чуть обнажая желтоватые зубы.
– Закрой глаза, – сказал Бог, взяв его за руку, и сам закрыл свои и повернулся к окну.
Саша тоже зажмурился и повернулся.
– Прыгай с табуретки, – и тут же он почувствовал, как рука Бога качнулась и повлекла его за собой вперед.
Повинуясь Божьей руке, корпус Сашиного тела наклонился и подался вперед, в то место, где должна была быть стена – но ее не было впереди, и тогда Александр аккуратно оттолкнулся с табурета и  тут же приземлился, коснувшись ногами мягкой поверхности. Руки Бога он уже не ощущал, но сразу же, в своей голове, отчетливо услышал голос Бога: «Открой глаза».
Открыв глаза, Саша увидел впереди себя спину, а за спиной еще спины. Обернувшись, он увидел лицо, свое собственное лицо, смотрящее перед собой неморгающим взглядом, а за лицом еще лица, и все они шли вперед. Шел и Александр, Бога рядом не было. Впереди плясал оранжевый горизонт, воздух был чист, пахло свежескошенной травой, под ногами безуспешно пытались выпрямиться колосья пшеницы, сминаемые ступнями впереди идущих, дул приятный прохладный ветерок. Солнце спустилось еще ниже, по ощущениям было часов шесть вечернего летнего времени.
– Не бойся, – Александр снова услышал голос Бога в своей голове. – Я хочу тебе кое-что показать. Спереди и сзади слышалось невнятное бормотание, оно было нестройным, хотя колонна шла в ногу, с одинаковым темпом, на расстоянии вытянутой руки друг от друга.
– Они меня видят? – заговорил вслух Саша, обращаясь к своему внутреннему голосу.
– Нет. Они тебя не видят. Они просто идут, – не заставляя себя долго ждать, прозвучал голос в голове.
– К яме?- точно так же вслух спросил Саша.
– К яме, – мгновенно ответил голос, после чего в голове Александра раздался всхлип, потом другой и перешел в рыдание.
Вдруг правым ухом Саша услышал частый тяжелый топот и глухое приближающееся побрякивание, он обернулся и увидел бегущую вдоль колонны корову с глиняным колокольчиком на шее. На бегу ее округлые бока бойко играли коричневым рисунком на бежевой шкуре, переливаясь в лучах закатного солнца; тяжёлое вымя, чуть ли не волочась по траве, ритмично сшибало колосья незрелой пшеницы. Корова бежала к нему.
– Не смотри на нее. Это его жена, – заговорил, прерывая рыдания, голос.
Александр снова повернулся вперед, продолжая слышать приближающийся звон колокольчика. Наконец, звук подобрался совсем близко, сделался менее интенсивным: корова шла рядом. Глядя строго перед собой, он почувствовал влажное поглаживание на своей ладони. Это был мокрый шершавый коровий язык. Внутренний голос сказал:
– Молчи. Она сейчас уйдет.
Поглаживание вдруг прекратилось. Александр не удержался и взглянул на корову. Их глаза встретились. Корова облизнулась, внимательно посмотрела на него черными круглыми глазами, потом повернула голову вперед и пронзительно замычала:
– Муууууу!
И это ее «Муууууу» было очень громким, неестественно громким, неправдоподобно громким, от её трубного рева поднялся ветер, это было так неожиданно… Саша закрыл руками уши, и все равно было чрезвычайно громко, как будто он стоял в метре от многотонного лайнера.
Вдруг на горизонте появились два смерча, но настолько необычных, что Александр не поверил своим глазам – словно перевернутые вверх ногами, они изогнутыми конусами вырывались из линии горизонта, а острием своим уходили в небо, при этом двигались на достаточно большом расстоянии друг от друга – и движения их были синхронны.
– Что это? Что происходит? – сквозь мычание коровы закричал Александр, и тут же получил ответ:
– Все пропало. Она тебя заметила.
Вслед за смерчами над линией горизонта стремительно начала подниматься и расти серая округлая гора, все вокруг затряслось. По обеим сторонам колонны Саша увидел двух волков, бегущих к нему навстречу; гром мычания не прекращался, гора на горизонте продолжала подниматься, и вот показались два огромных зрачка в окружении бешеных белков, а после – выползающие из-за линии горизонта бычьи ноздри.
То, что он принял за смерчи, в действительности оказалось исполинскими рогами, а то, что принял за гору - гигантской бычьей головой. Она поднялась над дрожащей землей, волки уже были в сотне метров от Саши, и тут корова перестала мычать. В наступившей внезапно тишине раздавались только легкое побрякивание колокольчика, слабый, еле слышный гул голосов и шелест травы, сминаемой лапами приближающихся к нему волков.
Колонна Александров вдруг остановилась и тоже замолчала – они, до этого вообще никак не реагировавшие на невыносимый шум, в один миг замерли и теперь стояли, едва покачиваясь, глядя вперед.
Бычья голова, заслонив полнеба, вертела мордой в разные стороны и вдруг, открыв пасть, издала невыносимо оглушительный рев – мучительно-нарастающее, громоподобное «ММММММ» перешло в пронзительное, сметающее все на своем пути «УУУУУУУУ» – и колонна начала падать. Она посыпалась, как поставленные в ряд костяшки домино, по мере приближения звуковой волны, сопровождаемой сильным ветром и дрожанием земли.
Глас Божий внутри Александра заорал:
– Закрой глаза!
Ветер становился все мощнее, рев все сильнее – казалось, что громче просто не может быть, но он нарастал.
Александр закрыл глаза и почувствовал, что его ноги уже больше не касаются земли. Звук начал отдаляться, доносясь теперь как будто снизу. Кожей он ощущал ветер, треплющий его одежду. Саша снова открыл глаза и обнаружил, что летит, летит вверх над раскиданными телами колонны, поднимаясь очень быстро, а колонна постепенно превращается в узкую ниточку. Потом он увидел бычью голову, тоже сильно уменьшившуюся. Ниточка все утончалась, рев стихал, Саша летел уже практически в тишине, а на развернувшемся во все стороны пшеничном поле начали пропадать мелкие детали, и всё, на чем он концентрировал внимание, тут же сползалось в точку, и точка моментально исчезала; наконец, когда это движение прекратилось, Александр увидел стену…

Александр осознал, что сидит на нарах и смотрит в упор на стену – ту, что мгновение назад была полем, с которого он улетал вверх. Он потрогал стену ладонью – она была шершавой, твердой и холодной. Тогда Саша начал всматриваться в стену, в то место, где находилась бычья голова, когда он видел ее в последний раз – но это была обычная неровная, плохо покрашенная зеленая стена.
– Теперь они знают, что ты здесь, – прозвучал голос Бога, уже не в голове как минуту назад, а где- то рядом, за спиной.
Саша обернулся – Бог сидел на нарах напротив, обхватив свои седые виски руками.
– Так кто они-то? – растирая глаза руками, спросил Александр. – Что это было вообще?
– Ну, ты же их видел сам. Это Яма, - слово «Яма» Бог опять произнес, всхлипывая, – его супруга Ями, и свита, и весь ты, хотя вряд ли в этой мясорубке ты уцелел. Пойдем, посмотрим, что там теперь.
Сказав это, Бог спрыгнул с ложа и направился к окну. Забравшись на табуретку и заглянув в него, он крикнул:
– Иди сюда!
Александр поднялся с нар, подошел и влез на табурет вслед за ним. За окном было тихо. Уходящая за горизонт нить оставалась, но она была как будто размазана, и по мере приближения были видны лежащие на земле Александры. Они укрупнялись и у окна лежали уже большими, но один стоял и по-прежнему смотрел в направлении горизонта. Бычьей головы на горизонте видно не было.
– Один остался, – с облегчением выдохнул Бог.
– И что теперь? – с тревогой в голосе спросил Саша.
– Я не знаю. Это значит, что ты в принципе есть, но всего в одном своем обновлении... в одном своем дне, – с этими словами Бог снова достал из кармана часы посмотрел на них, нажав несколько раз на кнопочку, и добавил, – Тридцатое августа 2017 года.
– В смысле? – испуганно глядя на Бога, спросил Саша. – В смысле, «один день»? А где остальные?
– Их уже не было, или их уже не будет... Их нет, – с этими словами Бог легонько похлопал его  по плечу и продолжил:
– Видишь ли, в чем дело… Мир – он не совсем такой, каким кажется. Точнее сказать, мир не выжил бы и недели без постоянных обновлений. Мир – очень шаткая и деликатная конструкция, его нельзя пустить на самотек. И эта вереница тебя – как раз и есть ты в моменты обновлений. Все дело в том, что ты существовал всегда или не существовал никогда… Это как тебе больше нравится. Проецируя тебя на этот мир, тебя как бы разбили на фрагменты для того, чтобы ты весь уцелел и уместился в определенном отрезке времени. Поэтому говорят: “сколько тебе отмерено“ – в этих словах и заключается весь смысл. Человек – это рисунок, который, накладываясь на время и пространство, виден не целиком, а только определенными фрагментами. Это, как…
Бог задумался.
– Представь, что ты смотришь через узкую щелочку в заборе на проезжающий мимо поезд. Так вот, тот момент, когда ты заметил поезд – это и есть рождение поезда, и когда поезд проехал – это и есть момент смерти поезда в пределах этой щели. И если засечь время от того момента, когда ты увидел поезд, до момента, когда перестал – это жизнь поезда. А теперь представь, что этот поезд – ты, а щелочка в заборе – это наш мир, через который ты воспринимаешь себя. Не совсем так, конечно, но доступнее я тебе это объяснить не смогу. Ты же понимаешь, что поезд – он целый, но в этом мире-щели его воспринимать можно только так, не видя всей картины целиком.
– А куда едет этот поезд и откуда?- перебил изумленный Александр.
Бог грустно пожал плечами:
– Я являюсь Богом только этой «щели» в заборе. Знаю только, что поезд появляется ниоткуда и туда же возвращается. Потому что никакого поезда нет и быть не может, но он есть. Ты же веришь в поезда?
Он улыбнулся, что означало – отвечать не обязательно, и продолжил:
– Но, судя по тому и тем, кого ты сам видел, там действительно что-то происходит, если ошибка в рисунке так повлияла на их поведение. Они следят за гармонией этого самого «ничего». То есть, им важно, чтобы то, что проецируется на время, оставалось точно таким же, каким и было в начале. Грубо говоря, каким вынырнуло из небытия – таким и должно нырнуть обратно. Все потому, что тебя самого просто нет, и ты не можешь измениться – потому что это нарушит уравнение, где ноль равен нолю и наоборот.
– А что там за яма в конце? – снова перебил Саша.  
Бог заплакал и тут же, улыбаясь сквозь слезы, произнес:
– Не что, а кто. Ямой называют Бога загробного мира индусы. Бык, которого ты видел – одно из его проявлений. А корова – это Ями, его супруга. Но ты пойми, на самом деле их тоже нет. Представь себе того, кто живет в таком месте, где нет ни времени, ни пространства.  
Спустя несколько секунд, прошедших в полном молчании, Бог вздохнул:
– Вот видишь, это место невозможно представить, я уж не говорю о самом небытие, пропущенном сквозь время и пространство. А вот уже их облик и рисует твое воображение. Вспомни, как ты читал об этих мифах недавно. Так вот, само небытие, чтобы ты его как-то видел и ощущал в пространстве и времени, становится для тебя тем, что нарисует тебе твое сознание. Потому что твое «Я» понимает, что происходит что-то невообразимое и как бы превращает эти ощущения в образы, которые ты наблюдаешь. И все вообще, что ты видишь, что все видят – это оно и есть...
Дальше Александр уже не слушал, он отвернулся к окну и смотрел на себя, одиноко стоящего на поле и смотрящего за горизонт. Голос, произносящий слова стихотворения, слышался еле-еле. Вокруг было тихо, солнце опустилось еще ниже и теперь висело, чуть касаясь густых серых облаков, над самым горизонтом.
– Ты хочешь сказать, что я теперь не рождался, а только появился в одном дне?
Бог, увлеченный своими рассуждениями и не заметивший упущенного внимания собеседника, прервался и ответил:
– В принципе, это не сильно отразится на том, что ты имеешь уже. Понимаешь, ты со своим обновлением получаешь остатки памяти о своем начале и вообще о том, что ты видел или слышал. Поэтому, просыпаясь в этот день, ты ничего не заметишь совершенно – единственное, что ты не проснешься в следующем.
– В каком смысле «просыпаясь»? – перебил Александр. – Это тридцатое августа, и оно уже прошло.
– Куда оно может пройти? Я же объясняю: весь мир – это проекция небытия на пространство и время, небытие не может пройти, его просто нет, а то, чего нет, не может ни пройти, ни появиться на горизонте. Ты в этом дне всегда будешь, был и есть. Как сейчас модно говорить, ты в нем «зачикинился», а точнее, был «зачикинен» вместе с этим днем и всем тем миром, который есть там. Благодаря уцелевшему там эпизоду твоего рисунка, – он показал пальцем на фигуру, чуть покачивающуюся на пшеничном поле.
Бог сделал паузу, театрально опечалился и продолжил:  
– Тут беда в другом. Я не знаю, как ты теперь вернешься обратно в небытие с испорченным рисунком – он уже точно не будет прежним, поэтому ноль не будет равен нолю. Именно по этой причине мы здесь не пять часов, как обычно, а гораздо дольше. Ты должен был уйти еще до ужина, но что-то случилось, и ты не смог.
– Так это же ты во всем виноват! – закричал Александр. – На кой хрен ты меня зашвырнул туда, чтоб меня заметила эта корова?! Это из-за тебя я там один остался! Я не собираюсь сидеть на этих нарах! Тут воняет! Это ты, гад!
Александр хотел было вцепиться в горло Богу, но его руки схватились за собственную шею, и чем сильнее была его ярость, тем сильнее сдавливал он свое горло.
– Успокойся, – невозмутимо сказал Бог. – Вспомни. Вспомни, где ты видел этих волков уже.
Саша, продолжая душить себя, растерянно посмотрел на него.
– Помнишь, что ты тогда написал на экзамене? Правильно. Ты написал единицу, а надо было ноль. Именно в тот момент ты должен был уйти вместе с ними. И это благодаря тебе мы сидим теперь тут вместе. Вспомни, что я говорил тебе насчет Ями? Я говорил не смотреть на нее.
– Но я… – отлепляя руки от горла, начал оправдываться Саша, – но почему ты мне сразу все это не рассказал?
Бог сунул руки в карманы своих шорт.
– Да потому, что ноль ты должен был получить сам. Я не могу этого подсказывать. Я не имею права на это.
Бог снова заплакал и произнес:
– Тебе смогла бы помочь обнаженная гостья. Будь она чуть потвёрже и понастойчивее – возможно, ты бы... – Бог сделал паузу и посмотрел заплаканными глазами на потолок.
Александр тоже посмотрел на потолок, но там ничего, кроме потрескавшейся грязной штукатурки, не было.
– Возможно, этого всего не произошло бы. Она – единственная твоя надежда.
– Какая, на хрен, еще гостья? – переводя глаза с потолка снова на Бога, злобно зашипел Александр. – Ты совсем, что ль, сдурел?
Голова бога по-прежнему была поднята вверх, но он уже не смотрел на потолок, глаза его были закрыты, и он тихо добавил:
– Она единственная свидетельница. Она смогла бы…
Потом он сел и замолчал.
– А почему говоришь мне это сейчас?
– Потому, что сейчас для тебя это уже не имеет никакого значения. Твой рисунок разрушен и это невероятно, что смог уцелеть один день.
Со щеки Саши скатилась слеза, за ней вторая – и вот его глаза наполнились слезами, и он, не моргая, продолжал смотреть на свою фигурку, оставшуюся на темнеющем пшеничном поле. В воздухе повисла пауза, она тянулась невыносимо долго, а потом Бог спокойным голосом продолжил:
– Представь себе курицу, которой отрубили голову. Без головы курица может жить около пяти минут, – сказав это, Бог опять достал часы и посмотрел на них, – ее тело не понимает, что оно обезглавлено, и продолжает двигаться по инерции, думая, что просто внезапно стало очень темно. А теперь представь, что это не куриное тело бегает без головы, а голова бегает без тела, не понимая, что тела у нее теперь нет. Так вот, ты теперь – это бегающая без тела куриная голова, но в отличие от курицы у тебя не пять минут, а целый день... но это не точно, обновления не привязаны к конкретному временному интервалу... поэтому как повезёт.
– Ты чо, совсем больной? – утирая слезы, с ненавистью и одновременно растерянностью в голосе произнес Александр. – Какая нахер куриная голова? Что мне теперь делать?
– Успокойся. Смирись, иди поешь, там осталось еще.
– Да пошел ты! – слезая с табурета, фыркнул Александр и покачиваясь пошел к своим нарам. Вдруг, сквозь слезы, ему показалось, что прямо возле его кровати пола нет – теперь там, где стоял табурет, между нарами, зияла дыра диаметром метра полтора. Он едва не шагнул в нее, машинально запрыгнув на свои нары, отдышался и заглянул вниз – там на самом дне, на глубине нескольких метров сидел и смотрел на него волк. Саша испугался и отшатнулся к стене. Потом хорошенько вытер заплаканные глаза и снова посмотрел: ямы там больше не было. Он осторожно свесился с нар и потрогал ладонью пол.
– Они уже здесь, – спускаясь с табурета и подходя к Александру, засуетился Бог, – у нас мало времени.
Сказав это, он сел рядом. Тут же раздался ужасный скрежет, как будто кто-то огромный царапал стены их камеры, как будто кто-то пытался их вытащить оттуда – причем скрежет раздавался попеременно со всех сторон. Потом Александр услышал, как из противоположной его нарам стены посыпались кирпичи и штукатурка, с грохотом падая вниз. Образовалось отверстие диаметром около полуметра, в него протиснулся один огромный, похожий на лезвие косы коготь, проскрежетал по стене – и нырнул обратно. В сквозной просвет на стену над Сашиными нарами скользнул луч рыжего вечернего солнца.
Потом снова свет заслонила тень, и Александр увидел громадный, с человеческую голову, желтый волчий глаз, затем его вновь сменил коготь.  Камеру начало трясти, ужасный скрежет усилился со всех сторон, с потолка сыпалась штукатурка.
Бог успокаивающе положил ладонь Саше на лоб и начал монотонным голосом напевать стихотворение – то самое, про хоровод:
– Мой хоровод ушел за горизонт… Утанцевал мой босоногий мальчик… Я из-за спин не вижу ничего… А он застал нас в даль манящий пальчик… Мой хоровод змеился и петлял… Сквозь толщу леса обходя деревья...
На слове «деревья» сорвало половину потолка – огромная когтистая лапа буквально выдрала его сверху, как кусок бумажной подарочной упаковки, и камера моментально наполнилась оранжевым вечерним светом. Затем в это отверстие просунулась огромная серая волчья морда и оскалила клыки.
Но Александру все происходящее было уже неважно, его глаза закрылись – и скрежет, и голос Бога доносились уже откуда-то снизу, становясь несущественными обрывками приснившегося ему кошмара. Саша провалился куда-то еще глубже, его разум погрузился на самое дно этого странного сна. Сознание, напротив, улетало вверх, к потолку, затем еще выше, и вот он парит над разорванной крышей. Звуки стихли…
…Теперь он летел над набережной и огромными волками, рвущими когтями и зубами, как картонную коробку, будку ресторана «КПЗ». Рядом разбросанными елочными игрушками лежали два изуродованных тела в милицейской форме. С высоты казалось, что неизвестно откуда взявшиеся серые собаки дербанят детский кукольный домик, раскидывая тряпичные фигурки людей, даже эвкалипты у берега выглядели маленькими кустарниками – и только море оставалось таким же огромным и бескрайним.
Один из волков схватил зубами будку ресторана «КПЗ» и трусцой побежал по набережной в направлении огромного оранжевого солнца. Остальные волки последовали за ним. Потом наступила темнота, а затем глаза Александра открылись оттого, что что-то навязчиво щекотало щеку, освещаемую приятным солнечным светом.
Он увидел край синего неба, заслоненного нависшим над его лицом пучком желтых колосьев пшеницы. Стебли раскачивались от ветра и слегка касались Сашиной щеки. Небо было пустым – ни птиц, ни облаков – и таким синим, каким оно бывает на самом краю августовского южного утра.
Он приподнялся и увидел бескрайнее поле – спереди и сзади тянулась и изгибалась, уходя далеко за горизонт, линия поднимающихся людей. Вереница вставала. Александры, поднимаясь, осматривались и отряхивались, помогали встать другим. Встал и Саша, отряхнул стоящего впереди, тот поблагодарил его и пожал руку. И вот, когда все уже стояли на ногах, колонна снова пошла, но стихов не было слышно; все смеялись, переговаривались, поворачиваясь друг к другу. Впереди показался холм, и он приближался, идущие в начале вереницы уже поднимались на вершину, и их маленькие фигурки сразу же исчезали в синем небе над горизонтом.
Наконец та часть колонны, в которой шагал Александр, вплотную приблизилась к холму и начала подъем. С вершины им открылся новый горизонт – это было море. Тут он увидел, что колонна уже не идет, а бежит вниз с горы, упираясь тонкой ниточкой в стоящий на берегу белый пароход. Побежал и Саша. Пшеница на склоне горы редела, затем сменилась теплым, светло-желтым песком.
Оказавшись вблизи парохода, Александр разглядел четыре статуи. Они были из белого мрамора, высотой около двух метров, с мужскими атлетическими телами. А вот головы статуй были странными, они принадлежали разным животным: на первой была голова льва, на второй - волка, на третьей - коровы, и самая большая, даже непропорционально большая голова принадлежала четвертой фигуре, и она была бычья. Все скульптуры были повернуты лицом к морю, их правые мускулистые руки были вытянуты вперед, указательными пальцами целясь строго в направлении парохода, кроме четвертой статуи быка – у нее был поднят вверх большой палец, а остальные зажаты в кулак. Надписей на постаментах не было.
Саша повернулся и пошел к пароходу. Впереди показался парапет, и песок сменился деревянным настилом, по доскам которого бежали Александры и, запрыгивая на пароход, смешивались с Александрами, которые уже находились на палубе. Саша остановился метрах в десяти от парохода, чтобы рассмотреть его внимательнее: на борту синими огромными буквами было написано «Победитель 00», а там, ближе к главному двигателю, под громадной белой трубой, из которой вертикально вверх клубами вырывался сизый дым, красовалась иностранная надпись “Yamaha“. Весь пароход искрился и играл бликами, отраженными от поверхности моря. Александры хохотали и галопом забегали на борт. Вся палуба громко смеялась, было шумно, и шум нарастал по мере прибывания на пароход новых пассажиров.
Он снова повернулся к горе и стал наблюдать, как вниз со склона тянется и рвется вереница бегущих людей, они появлялись на самом верху и тут же скатывались неровным потоком многочисленных тел и ног, несущихся к пароходу. Саша вдруг заметил в толпе бегущих к берегу аккуратно спускающуюся с горы корову и рядом с ней человека, не похожего по комплекции на остальных, но это было уже неважно: пароход-то – вот он!
И Александр поспешил пройти на палубу к остальным. С палубы было видно, как с горы сбегали уже дети; держась за руки, они неслись веселою гурьбой вниз, а самых маленьких несли на руках дети постарше, и они спускались значительно аккуратнее остальных – и вот, наконец, людей на горе не осталось, деревянный настил перестал грохотать под ногами бегущих.
Берег опустел, но опустел не совсем – между статуй на парапете остался стоять человек, держащий за веревочку корову. Это был Лев Денисович. Он достал из кармана своего серого пиджака платок и помахал им Александру, а корова брякнула колокольчиком и отвернулась. Александр поднял руку и начал махать Льву Денисовичу тоже.
Вдруг радостный гул резко прервался пароходным гудком – он был громким и пронзительным, словно торжествующим. Когда сигнал затих, раздались аплодисменты, свист, и крики «Ура!» всей этой веселой компании. Из динамиков заиграла музыка, и ангельский голос Робертино Лоретти запел: «Ямайка, Ямайка…», затем вступили бодрые басы – и пароход тронулся.
Александр стоял и смотрел, как статуи становились все меньше и меньше. Лев Денисович, с коровой на веревочке, еще чуть-чуть помахал вслед и, развернувшись, пошел обратно к горе… Они отплывали все дальше и дальше, и наконец, когда берег стал трудноразличимым, Саша повернулся лицом к палубе и стал, улыбаясь, смотреть на ликующий, танцующий и смеющийся народ.
К нему подбежал Александр лет десяти и протянул ему бокал шампанского. Взяв бокал в руки, Саша наклонился к мальчику, иначе расслышать что-либо было бы невозможно, и спросил:
– Знаешь, как называется наш пароход?
Десятилетний Александр тоненьким голосочком ответил:
– Конечно. Победитель.
– Молодец. А знаешь, что значит твое имя?
– Что?
– Оно и значит «победитель», – произнеся это на ухо ребенку, он тут же обнял его и разворошил ему волосы. Но ребенок сказал:
– Вообще-то, в переводе с греческого мое имя значит «защитник людей».
Затем улыбнулся и скрылся за ногами взрослых Александров, пляшущих на палубе. Саша сделал глоток и продолжил смотреть на бескрайнее море, на облака, на солнце, которое палило уже дневным жаром и слепило глаза, отражаясь от белых перил на бортах парохода, и море выглядело неестественно синим и дружелюбно-спокойным. На секунду Александру показалось, что весь этот веселый шум и смех, все эти тысячи ног на палубе, все эти тысячи глаз, смотрящих в разные стороны, и тысячи оголенных фрагментов тел, ласкаемых солнцем, принадлежат ему; что весь этот пароход – это и есть он сам, наполненный, цельный, плывущий.
Он почувствовал полное умиротворение, полное спокойствие от осознания целостности себя. Только что он был одной искрой, сгорающей во тьме, а теперь он и есть сам костер, само пламя, и каждая искра – это он сам, и он бесконечен, его взор многолик, его разум чист и спокоен, он чувствует каждую ногу и руку, как свою собственную, потому что это и есть его нога и рука – словно он паук с тысячами глаз и ног, способный быть везде, видеть всё и воспринимать это одновременно тысячами своих голов, с мыслями и миллиардами нервных окончаний, чувствовать всю эту радость единения. Тысячи солнц из тысячи глаз лились на него своим нежным радостным светом. В эту секунду слезы счастья просто переплеснулись через края его ресниц, их невозможно было удержать в себе от этого сильнейшего переживания наполненности и радости ликования собственного “Я“.
Затем это всё прошло. Саша сделал еще глоток и повернулся к палубе. По палубе прогуливались Александры, некоторые сидели, свесив ноги за борт, и грелись на солнце, Александры поменьше носились по палубе, играя в догонялки. Все разговаривали, смеялись, танцевали… И тут раздался крик одного из пассажиров, который находился на капитанском мостике: «Земля!» Саша вместе со всеми помчался к борту палубы и, закрывшись ладонью от солнца, стал смотреть – и действительно, впереди на горизонте он заметил узенькую темную полоску. Это была земля.
Из динамиков раздались звуки ламбады. Он обернулся и увидел, как Александры схватили друг друга за талии и танцуют, ритмично выбрасывая то правые, то левые ноги в стороны. Потом звуки ламбады стали еще громче.
Он снова повернулся лицом к горизонту, но ни моря, ни неба уже не было, вместо этого опять появился тот белый свет, который Саша уже видел из окна камеры, когда смотрел в него впервые. Обернувшись снова к палубе, он не обнаружил и ее, все исчезло, свет был повсюду, но ламбада, наоборот, звучала все интенсивнее и громче, затем вокруг начало темнеть, свет сперва стал серым, потом темно-бурым и, наконец, потемнел до густой липкой черноты.
Тогда Александр открыл глаза.

Сверху на него смотрел белый потолок, и еле заметная трещина змеилась на нем. Рядом на тумбочке орал ламбаду и вибрировал телефон, двигаясь по ее лакированной поверхности к самому краю. Он вынул руку из-под одеяла и стал шарить по тумбочке, чтобы отключить будильник на телефоне. (Мелодию ламбады он ставил в качестве сигнала, в надежде на то, что она не настолько пронзительная и резкая, чтобы начать быстро раздражать – он часто менял мелодии на будильнике, так как они очень быстро становились невыносимо неприятными и неуместными в этом деликатном процессе пробуждения). Саша схватил телефон, поднес его к лицу, разлепил один глаз и посмотрел на время. Было девять часов утра.
В голове роились размытые обрывки сна – он вспоминал, как ему снилась переодетая в бабушку кошка, часы «Montana», на циферблате которых было шесть нолей; еще ему снилось, что они с Робином Уильямсом (у того отчего-то была густая седая борода) выбирали бычью голову на рынке для приготовления какой-то непонятной похлебки; еще ему снилась бегущая по воздуху куриная голова, глаза которой были в изумлении распахнуты, а вместо кудахтанья вырывалось громкое мычание; а еще его преподаватель из университета, одетый как средневековый паж, с игривыми каштановыми усиками и накрученными на бигуди волосами.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ) и следует на моей странице выше или ниже... разберетесь не маленькие)

© Пикачу, 23.03.2018. Свидетельство о публикации: 10050-158974/230318

Комментарии (59)

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2 3 4 5 6
51
Пикачу26.03.2018 23:24
Ответить

Солнцеворот :
Очень странно формировать свое представление о библейских историях на основе школьной программы)))

У меня просто дома была детская Библия с красивыми разноцветными картинками и я её читал, там был ветхий завет, а следом новый. А в школьной программе по истории это было мимоходом на равные с греческой мифологией. А вот детскую Библию я прочел и чот Бог мне не понравился особенно в начале. Это я не спорю и не гну своё разумеется. Просто пытаюсь прояснить свою концепцию ну и естественно заступаюсь за написанное.

Солнцеворот :
Умалчиваете почему так произошло или не знаете. Это не очень честно))) 

Почему из рая выгнали и смертными сделали знаю.потоп тоже знаю. Почему куст нужно было поджечь- догадываюсь (но эта догадка чисто имхо — для зрелищности чуда)
Но вот про первое про запретный плод. Про ослушание и провокацию. Как Всевидящий и Всезнающий наперед о том что произойдет провоцирует на совершение первородного греха, об этом даже в Синей Бороде есть. Когда даёт он связку ключей и говорит ходи куда угодно, но этим ключом не смей открывать дверь и все мы четко понимаем, что случится рано или поздно и змий тут и не причём — это и был Его план — а вот это по-настоящему жестоко. Не обращайте внимания на мои детские рассуждения по поводу Священниших книг, но вижу все именно в таком свете
52
Пикачу26.03.2018 23:40
Ответить
Это как оставить маленьких детей одних в комнате с ножом и попросить их не играть с ним
53
Солнцеворот27.03.2018 00:24
Ответить

Cami, я не буду с тобой спорить потому что ты не читаешь что я пишу.
 Текст к обсуждению не имеет уже давно никакого отношения. текст хорош. У автора есть полное право делать с ним что он хочет. Я сразу это написал. Так что успокойся)
 

54
Солнцеворот27.03.2018 00:47
Ответить

Пикачу, для каждой литературы свой возраст) По мне так детская библия очень сомнительная вещь. Почти как детский майн кампф))))) Вещи абсолютно противоположные по содержанию. А эффект ими может быть вызван одниково негативный и непоправимый))) А все потому что нужно читать определенные вещи в определенное время)
На написанное никто не нападает, еще раз! Мы вроде общаемся уже не применительно к тексту. Автор всегда городит то, что хочет. Этого никогда никто не отнимет.
Мне интересно просто понять философию, откуда ноги растут  вообще у этого всего)
«Всевидящий и всезнающий наперед!))) Ну конечно!)) Опять этот надоевший парадокс всемогущества)) Сколько можно)))) Боженька, создай камушек который ты не сможешь поднять!) И боженька всегда в проигрыше бедняга)))
Псолушайте, в моем понимании, Бог такая же личность как мы, просто с большим и совершенным набором качеств и функций. Грубо говоря у него есть все возможные инструменты и возможности. Но это же не значит, что в каждый момент времени он все их задействует одновременно!!! Ибо нахрена???!!!!
Вы допустим, прекрасно прыгаете в высоту. А вам нужно всего то дойти до работы. Зачем вам при этом сигать  вверх?! 
Вот и мне кажется он просто делал то, что должен, использовал инструменты для создания жизни, креативил себе. 
Запретный плод это совсем даже не провокация.
Вот нас сейчас всех периодически тошнит от мысли, что от нас ничего не зависит, что все предопределено, что мы роботы, стоим на одних рельсах и не можем кроме как по ним никуда двигаться. Не очень же приятные мысли?) И осознавать это не очень как то.
Потому что в данных условиях мы перестаем быть личностью, у нас нет выбора. А личность это всегда выбор.
Вот и человек стал человеком (личностью самодостаточной с правом выбора и понимания вещей) только тогда когда появилось это дерево. 
Появление запретного плода это суть появление человека. 
И никакой провокации и обмана на мой взгляд нет. Ситуация предельно проста. Еды полно. Кушай. Недостатка нет. Плоды одинаковы по вкусу. 
Но вот это мое дерево, не трогай.  Тронешь, будет так и так, такие и такие последствия. На мой взгляд все предельно просто и по-честному. Да и соблазн то уж не очень то честно признаться))) Но одновременно с этим это выбор, развилка. Хочешь по своему, пожалуйста, есть такая возможность.
По мне так создатель и даритель жизни имеет полное право придумать правила игры. Тем более всего одно и не очень сложное)))))Все упирается в человека))))

55
Camilla27.03.2018 01:32
Ответить

Солнцеворот :

Cami, я не буду с тобой спорить потому что ты не читаешь что я пишу.
 Текст к обсуждению не имеет уже давно никакого отношения. текст хорош. У автора есть полное право делать с ним что он хочет. Я сразу это написал. Так что успокойся)
 

Ты чо, бро?) Я не нервничаю, ну да, зевнула момент, когда от текста свернули в теософию, раздражаться-то зачем? Говорите, я чо, мимо проходила)
56
Пикачу27.03.2018 13:33
Ответить

Солнцеворот :
для каждой литературы свой возраст) По мне так детская библия очень сомнительная вещь. Почти как детский майн кампф)))))

ну тут я согласен. адоптация и даже перевод подобных книг это опасное дело.

Солнцеворот :
Вот нас сейчас всех периодически тошнит от мысли, что от нас ничего не зависит, что все предопределено, что мы роботы, стоим на одних рельсах и не можем кроме как по ним никуда двигаться. Не очень же приятные мысли?) И осознавать это не очень как то.
Потому что в данных условиях мы перестаем быть личностью, у нас нет выбора. А личность это всегда выбор.
Вот и человек стал человеком (личностью самодостаточной с правом выбора и понимания вещей) только тогда когда появилось это дерево. 

 вот тут бы я поспорил. фатальность никто не отменял даже в тойже самой Библии там где откровения об Армагеддоне. это просто логично объясняется, что нам всем туда дорога чтобы мы не делали. поэтому план есть и он не наш. вот я думаю что любой выбор, это иллюзия выбора из которой нереально выбраться. у любой мысли и действия есть причинно-следственная связь, даже на субъатомном уровне. грубо говоря это похоже на глобальную и чертовски сложную задачу по перемещении поезда из пунскта А в пункт Б, со множеством сопутсвующих условий. которую решить естественно на практике невозможно, но чисто теаретически можно же, поэтому судьба конешно же есть, но она недоступна к пониманию и это не особо отменяет интерес к проживанию жизни. любая мысль это химическая реакция и она просчитавается + внешние обстоятельства принятия решений + богаж увиденного и опыт. любое необдуманное решение очень даже обдумано на самом деле, даже когда тычешь пальцем в небо или делаешь нестандартно казалось бы. поэтому вот тут наши точки зрения расходятся в принципе. я за гармонию- гармония это когда все идет по плану. хаус в данном случаи могут создавать чудеса, нарушая эту самую гормонию. ну допустим вы ударили по столу, а звука не последовало или рука провалилась сквозь стол- и именно в этот момент фатальнось нарушаясь приводит к развалу всей сложнейшей структуры всего мироздания. поэтому я не верю в чудеса, а в судьбу верю

57
Солнцеворот27.03.2018 14:53
Ответить

Пикачу, фатальность никто не отменял, потому что ее нет и ее никто не доказал. Просто мы любим в нее играть, нам проще так себя оправдывать)
Ааай, живем один раз, аай, все там будем. Типа насрать, делай что хочешь, конец один.
Откровение от Иоанна последняя книга библии. Нигде не говориться, что Армагеддон планировался изначально. Последствие определенных действий и поведения, вопрос выбора. 
А я думаю, что выбор есть и он не условен и не иллюзорен. 
Наша жизнь ежеминтуный и ежесекундеый выбор. Из этой цепочки она и состоит и это и есть наша «судьба», меняемая каждое мгновение. 
И да, все идет по плану, но иногда планы меняются, вот и все.
Наверное это все вопрос восприятия и собственной жизненной философии отдельных людей. Поэтому не будем никому ничего навязыватьв этом плане)))
Еще интересно, вы спецом пишите с ошибками через слово?))))
Ладно, я лучше вторую часть почитаю пожалуй)

58
Пикачу27.03.2018 15:51
Ответить

Солнцеворот :
фатальность никто не отменял, потому что ее нет и ее никто не доказал

нет. в данном случаи именно фатальность идет как данность, это обратного никто не доказал. Просто возможно мы это слово по разному понимаем. для меня фатальность это как нахождение ответа при решении задачи. ответ один, и если он не верный, то значит решающий допустил ошибку. но на практике задача решается сама и приходит к верному ответу без ошибок. ошибка в данном случаи это чудо, когда в цепочке событий нарушается причинноследсвенная связь. ну или нарушаются физические законы- вот то что они нарушаются- вот этого еще никто не доказал. я так считаю

59
Пикачу27.03.2018 16:16
Ответить

Солнцеворот :
Просто мы любим в нее играть, нам проще так себя оправдывать)

ну это уже от человека зависит. мне например это никак не упрощает и не усложняет жизнь. я этого не ощущаю и не могу ощущать поскольку живу во времени и пространстве. это ни как не связато с тем -эх мы всего раз живем и можно делать все что угодно. потому что точно так же можно говорить и в задаче без определенного ответа.- эх все равно все летит к чертям в черный космос.

человек не ведает что ему написано и поэтому его програмность в принципе это не должна удручать

Загрузка, подождите!
Страница: 1 2 3 4 5 6
Добавить комментарий

 
Подождите, комментарий добавляется...